— А жизненная правда? — отпарировал очкастый и хлопнул в ладоши
Завыла сирена. Винокуров с Тилляевым-младшим побежали в местный комитет, куда, как им сообщили, только что отправился Женщинов. Едва они переступили порог комнатки, на двери которой кто-то вывел мелом две громадные буквы «М. К.», их тут же атаковали две молодящиеся дамы:
— Баянисты пришли! — обрадованно защебетали они. — Баянисты. — А так как оба посетителя не проявляли ответного восторга, дамы спросили уже с меньшим энтузиазмом: — Вы баянисты, товарищи?
Сергей Владимирович объяснил с любезной улыбкой:
— Если прекрасные незнакомки так настаивают, мы постараемся научиться играть на этом замечательном музыкальном инструменте.
— Так вы не баянисты? — спросила дама в желтом берете с толстым отростком на макушке. — Мы ожидаем…
— Нам нужен Женщинов, — перебил Винокуров, ставший терять терпение. — Нам сказали, что он у вас.
— Женщинова вряд ли вы найдете. Он обходной лист заполнял. Уезжает, если уже не уехал… От алиментов скрывается.
Дама в желтом берете назвала древний город, куда отправлялся Женщинов.
— Что же вы сразу об этом не сказали?!.— возмутился Винокуров. — Пойдем, малыш, мой вещий баян.
Провожаемые растерянными взглядами молодящихся дам, Винокуров и Джо покинули маленькую комнатку.
День был явно неудачным.
— Ладно, — буркнул «Викинг». — Женщинова поймаем в городе старинных мечетей и великих захоронений. Остается Юнона. Она-то уж от меня никуда не денется. Пошли.
Пять минут спустя писатель-маринист Сергей Владимирович Винокуров стоял в изящной позе у стола секретаря-машинистки Юноны Вихревской и сыпал комплиментами. Юнона гордо встряхивала выкрашенными в огненно-рыжий цвет кудрями, показывала с помощью бокового разреза на юбке довольно тощую ногу и постепенно убеждалась, что влюблена в синеглазого посетителя с первого взгляда. В его черноволосого приятеля тоже, пожалуй, можно было бы влюбиться с первого взгляда. Но черноволосый бычился, молчал, как убитый, и вообще вел себя крайне индеферентно.
Поболтав с полчасика, Фрэнк распрощался с очаровательной Юноной, исхлопотав предварительно разрешение навестить ее в домашней обстановке.
Уже на улице Винокуров резюмировал свои впечатления о Юноне.
— Худая, как палка, и, пожалуй, сучковата, то бишь угловата. Но я готов связать себя по рукам и ногам узами Гименея. Джо, ты мой посаженный отец.
— Почему, Фрэнк, ты называешь меня Джо, а не Джонни? — спросил «стиляга».
— Экономизм слова. У нас даже обычные слова сокращают, не то что имена. Не говорят, например, университет, а юниверс… или…
«Викинг» проглотил конец фразы. Навстречу им очень быстро шел, почти бежал, Лев Яковлевич Сопако. Волосы его стояли дыбом, глаза дико блуждали. Не замечая шефа и Джо, казначей мчался мимо, но его схватил за полу кителя Сергей Владимирович. Сопако испуганно вскрикнул.
— Куда торопитесь, доблестный начальник штаба? — поинтересовался Сергей Владимирович.
Сопако с радостным воплем кинулся в объятия шефа. Все трое забрели в скверик и здесь, на маленькой скамеечке, обычно неразговорчивый Лев Яковлевич, задыхаясь от волнения, произнес целую речь, поведал о своих злоключениях.
— Когда вы все ушли, я занялся хозяйством. Приготовил обед. Очень вкусный и питательный обед. Это я вам говорю. Но этого было мало. Мне хотелось отличиться. И я вспомнил об изобретателе… Каком изобретателе? Ах, да! Я познакомился с ним в очереди в магазине. Такой, знаете ли, в панаме, сутулый, с голодными глазами… в общем, очень умный изобретатель. И адрес свой дал. И вот я пришел к нему.
— Дурак! — заметил Винокуров и нахмурился. Ему стало не по себе. — Говорите сразу, провал?
— Еще какой, — Сопако вздохнул. — Но теперь нечего опасаться. Это говорю вам я. Изобретатель не хотел вначале меня пускать, но потом, посмотрев внимательно, улыбнулся и сказал: «Проходите». Комната его вся завешана чертежами. Даже на потолке приколочены чертежи. В углу стояла чертежная доска и какая-то машина с зубцами. На подоконнике — трехлитровый баллон из-под томатного сока с мутной жидкостью. Один рисунок мне очень понравился, ибо на нем была надпись — «Схема передачи электрической энергии на расстояние без проводов».
И я подумал: «Без проводов еще никто электричество не передавал. Это я тебе говорю, Лев Яковлевич! Этот изобретатель — находка. Винокуров меня похвалит». Однако я не подал вида, что интересуюсь изобретением, а спросил для отвода глаз: «Что у вас в трехлитровом балоне?»
«Касторка, — отвечает. — Касторка. На ней только и живу. Ведь — я Лопаткин!»
Я много слышал об изобретателе Лопаткине и о том, как он все время питался касторкой и писал заявления, а потом очень часто зачем-то прыгал с какого-то поезда. Я очень обрадовался встрече и вскричал: «Как? Вы Лопаткин?!»
«Еще какой!» — воскликнул изобретатель и тут же в виде доказательства вылил в себя полбаллона касторки. Потом налил в стакан и протянул мне: «Пей, старик, пей, профессор Бусько! Не узнаешь меня старый хрыч?»
Я выпил.
«Хочешь еще?»
«Не хочу, — пояснил я. — Вы ошибаетесь. Я вовсе не Бусько. Я Сопако!»
«Тепикин?! Авдиев!?! Дрррроздов!!!?.. Шшутиков!!!!?» — заревел вдруг Лопаткин и, схватив огромное железо в виде зубчатого колеса из машины, бросился на меня.
Я кинулся к выходу, забежал в туалетную.
«Караул! — закричал я. — Убивают!»
В доме поднялся шум. Лопаткин крушил страшным железом дверь моего убежища, а в маленьком окошечке показалось лицо одного жильца.
«Вовсе этот изобретатель — не Лопаткин, — объяснил мне жилец, протягивая в окошко руку. — Лезьте скорей. Это сумасшедший псих Гвоздилов. Раз в год его из психбольницы выписывают, а недельки через три-четыре опять забирают. До прошлого года ничего… в общем, спокойный был мужчина, а как начитался про Лопаткина, манию обновил. Сладу не стало. Замучил совсем… Лезьте, а то убьет!»
Конечно, я полез и едва протиснулся в окошечко. Лопаткин дверь сорвал и с криком «Вот я тебя, бельэтажника, шестерней!» бросился за мной в окошко.
Я бежал быстро. Это я вам говорю. Но изобретатель бежал еще быстрее. Просвистела шестерня. Я упал, а когда пришел в себя, увидел Лопаткина, сражающегося с дюжиной жильцов и двумя санитарами. Его все же скрутили, и он орал во все горло: «Люди всякие книжки пишут, а я отвечай! Позор!! Положительного героя вяжут! Это нетипично! Дайте мне о последний раз прыгнуть с поезда! Гав-гав-гав… Ха-ха-ха!»
Изобретателя увезли, а я побежал. И вот блуждаю до сих пор по городу… Адрес Златовратского забыл.
Лев Яковлевич умолк. Оба его слушателя покатывались в беззвучном хохоте.
— К чему смеяться? — обиделся казначей. — Я чуть было не погиб.
— Вот уж действительно безумный день, или гражданин Винокуров накануне женитьбы! — воскликнул «Викинг». — Сплошные неудачи и рукоприкладство.
— Он не попал в меня железом, — объяснил Лев Яковлевич.
— Жаль. Получить ранение на боевом посту почетно. Но не печальтесь. Я ценю ваши усилия. Присваиваю вам знание Верховного казначея. Сейчас проходит республиканский фестиваль молодежи. В эти праздничные дни мы отпразднуем мою женитьбу.
— Вы женитесь? — ахнул Сопако.
— Увы! Мне суждено связать навек свою судьбу с судьбой Юноны Вихревской.
Джо помрачнел.
— Вас взволновало мое сообщение, мой новый друг? — ухмыльнулся Винокуров. — Вы ревнуете?
— Да! — отрезал Джо.
Глава XIX. Узник Гименея
Свадьба состоялась в воскресенье и совпала с закрытием фестиваля. За пиршественным столом собралась отменная компания. Женщины блистали ультрамодными туалетами, основная особенность которых состояла в том, что они лишь формально выполняли обязанности одежды и вовсе не скрывали дамских прелестей. Нейлоновые кофточки придавали их обладательницам соблазнительно-шехерезадный облик, аршинные разрезы на юбках весьма образно свидетельствовали о целомудрии дам, не пренебрегающих, оказывается, прозрачными силоновымн комбинациями.
Мужчины, напротив, тщательно скрывали свои телеса под модными костюмами. В просторной квартире Федора Ивановича Лаптева — отца Юноны — стоял плотный запах духов, пудры и отбивных котлет. Гости находились в том веселом состоянии, когда возглас «Горько!» относится уже не к молодым, а к остальным пирующим.
Душой общества был Джо. Вместе с Львом Яковлевичем он представлял на свадьбе близких друзей жениха.
Большинство гостей являлись знакомыми невесты. На самом краешке стола ютилось несколько старичков, по всей вероятности, родственников. В общем, компания собралась разношерстная, шумливая и отменно пьющая.
Пусть себе веселятся. Пока какой-то долговязый брюнет, запутавшись в деепричастных оборотах, тщетно старается благополучно закончить очередной тост, введем читателя в курс дела, расскажем коротко о возникновении столь скоропалительной свадьбы.
Федор Иванович Лаптев слыл на заводе толковым, справедливым, но суровым директором. Разгильдяи и лодыри не задерживались на предприятии, предпочитая найти приют у начальников с менее крутым нравом. Федор Иванович дневал в цехах, ругался в главке и министерстве из-за каждого гвоздя, из-за каждого рубля в смете. Двадцать пять лет отдал он заводу, двадцать лет директорствовал.
Незаметно умчалась в голубую страну воспоминаний молодость, а однажды ночью, когда Федор Иванович пришел домой, усталый и сердитый, с какого-то особенно хлесткого совещания, он увидел на столе серо-голубой лист с надписью «Аттестат зрелости», коим удостоверялось, что Лаптева Юнона Федоровна окончила среднюю школу. Директор завода проглядел девочку Юнону. Взрослая девушка писала Федору Ивановичу в записке, брошенной поверх аттестата:
«Вот я и большая, папка! «Троек» много — не беда. Во всяком случае, с тебя причитаются крепдешин и лакированные лодочки».