Петр Ильич развернул телеграфный бланк и побагровел. Марат заглянул в телеграмму и тоже залился краской. На желтоватой бумаге белели полоски небрежно наклеенной телеграфной ленты:
«ПОКИДАЯ ГОСТЕПРИИМНУЮ ЗЕМЛЮ ЗПТ ШЛЮ ИСКРЕННИЕ ПОЖЕЛАНИЯ УСПЕХОВ ВАШЕЙ РАБОТЕ ТЧК ПРИВЕТОМ ТЧК
Генерал сочувственно посмотрел на Грановского и Каюмова, спросил полушутя:
— В бочку меда — ложку дегтя?
— Товарищ генерал! — воскликнул Марат.
— Не на заседании, Марат Азизович. До чинов ли сейчас! Зовите по имени и отчеству.
— Мухтар Шарафович! Это же московская телеграмма! Как ему удалось попасть в Москву?
— Не могу знать, — улыбнулся генерал, чуть сощурив глаза. Они молодили его лицо. Однако длинный застарелый шрам через всю правую щеку, напротив, старил Мухтара Шарафовича. В общем получалось так на так. Генералу было пятьдесят семь лет и на столько же лет он и выглядел.
— Не могу знать, — повторил генерал и засмеялся. — А я ведь, признаться, думал, что «Викинг» давно в Аральском море. Рыб кормит. Живучий дьявол, хитрый! Но я уже сообщил в Москву. Розыск там идет полным ходом. Не пора ли и вам туда перебраться? Хочется, небось, подержать волка своими руками, а?..
— Нет, не пора! — нарушил молчание Грановский. — Не верю я в эту телеграмму.
— Что? — удивленно вскинул брови генерал. — Не верите? Мы запросили Москву. Телеграмма отправлена с Внуковского аэродрома. Приемщица телеграмм запомнила даже лицо отправителя. «Высокий, очень интересный, синеглазый, в шляпе, но, кажется, стриженный под машинку», — вот как отозвалась молоденькая связистка о вашем подопечном. Кроме того, в милицию поступило заявление некоего…
— Вы не совсем правильно меня поняли, Мухтар Шарафович. Подобно вам, я тоже полагал, что Стенли разбился и утонул. Но когда мы выяснили, что у руководителя научной экспедиции Данилова пропал рюкзак с вещами, продуктами и документами… Я изменил мнение. Я хотел сказать… Зачем он послал эту телеграмму? Поиздеваться? Вряд ли. Стенли — не мальчишка. Зачем ему рисковать, обнаруживать свое местонахождение?
— Вот что, товарищи, — сказал генерал после минутного раздумья. — «Викинг» не должен уйти. И не только потому, что его ожидает возмездие, а он сбежит и явится потом с новым визитом. Он не явится. Другие «викинги» — это другое дело, а он — никогда! Я внимательно изучил ваши доклады. Стенли теперь уже никакой не «Викинг». Морально он уже давно уничтожен, а сейчас спасает лишь шкуру. Маленький штрих — взгляните на подпись в телеграмме. Никаких «викингов». Забыл о своей кличке. А ведь он так с ней носился!
Скажу больше. Едва Стенли возвратится домой, старик Дейв и Энди позаботятся обеспечить ему автокатастрофу или еще что-нибудь в этом роде. Очень серьезные старички, насколько известно. Не любят они разоблачительных интервью. А сейчас, после пресс-конференции с показом фильма «Фрэнк Стенли и его хозяева — убийцы Пьера Коти», они чувствуют себя довольно неважно. Старички серьезные, повторяю. Уж одного-то из них я хорошо знаю.
Полковник и майор недоумевающе переглянулись,
— Сомневаетесь? — весело сощурился генерал. — Так и быть, посвящу вас в мои знакомства. Видите этот шрам? — Мухтар Шарафович потрогал щеку. — Это память от старика Дейва. В девятнадцатом году он не был, конечно, стариком. Официально числился коммивояжером известной иностранной фирмы. Довольно метко стрелял из кольта. Уже тогда считался специалистом по Средней Азии, точнее, по Туркестану.
Но возвратимся к Стенли. Отчего нельзя его упустить? Совершенные им злодеяния требуют возмездия. Далее, если он уйдет, его хозяева, прежде чем разделаться с Фрэнком, устроят свою пресс-конференцию, на которой всеми силами постараются оклеветать нашу страну. Стенли, как резаный, будет орать о том, что давал показания под угрозой смерти и пытками. Не исключена возможность, что он попросту выдаст себя за Пьера Коти, «сбежавшего из ужасных застенков чекистов».
Я уже не говорю о тех личных взаимоотношениях между вами и Стенли и между мною и стариком Дейвом.
Генерал провел еще раз по щеке и заметил не без юмора:
— Я лично не желаю, чтобы старик Дейв вышел сухим из воды. Не упражняйся он в стрельбе по живым мишеням, я бы выглядел сейчас лет на десять моложе. При моем возрасте это было бы весьма кстати.
В психиатрическую больницу, возглавляемую профессором Делириозовым, Стенли прибыл в самом прекрасном расположении духа. Он вновь почувствовал себя «Викингом», «сверхчеловеком», великаном среди лилипутов. Обвести вокруг пальца умнейших контрразведчиков! Выпрыгнуть, словно с трамвайной площадки, из самолета! Перейти через пески! Кому под силу такие подвиги?
Фрэнк снова подвергся беглому осмотру психиатров, искусно симулировал эпилептика-драмомана с тяжелой психической деградацией и под конец настолько разошелся, что схватил женщину-врача за грудь, наслаждаясь своей безнаказанностью. «Эпилептика» повели по аллеям огромного больничного сада. Стенли хорошо знал: как только профессор Делириозов внимательно осмотрит «больного», из больницы его выгонят, а возможно, отведут в милицию, поскольку вызовет подозрение книжка члена кассы взаимопомощи В. С. Данилова. Больничная администрация наведет, конечно, справки. «Викинг», однако, не собирался задерживаться в больнице.
Он шел по аллеям в сопровождении санитаров и мысленно улыбался. Вдруг «эпилептик» остановился. Черты лица его обострились, плотно сжались губы. А виной всему была мысль, выскочившая словно чертик из елочной игрушки «с фокусом».
«Эх ты, «Викинг»! — дразнила она. — Провалился с треском, мировой скандал устроил, хозяев разоблачил, а теперь жизнь спасаешь! К чему? Ты думаешь, тебя дома по головке погладят? Как бы не так! Шкуру спустят, в буквальном смысле слова».
Стенли отгонял от себя эту мысль, но она вела себя, как назойливая муха, досаждала, не давала покоя.
«Глупости, — успокаивал себя Фрэнк. — Все уладится. Мой провал случаен. Кто от этого гарантирован? Старик Дейв меня поймет. Он сам хорошо знает, что такое провалы. В свое время он еле-еле унес ноги из Туркестанской республики, а заодно и пару унций свинца притащил в своей шкуре. Полтора года выхаживали! Я не виноват. Цепь несчастных совпадений. А что касается моих разоблачительных показаний… Я стану все отрицать».
Вошли в одноэтажное приземистое здание, выкрашенное в белый цвет. На окнах — решетки. Фрэнк улыбнулся: «Я вроде советника президента буду заседать в Белом доме!».
В палате стояли четыре койки. На одной из них сидел подросток в тяжелом ступоре.[15] На другой койке лежал некто, с ног до головы завернутый в простыню. Остальные койки пустовали. Стенли лег, устало прикрыл глаза.
Проснулся он от мягкого прикосновения чьей-то руки. Перед «Викингом» стоял на коленях пожилой сумасшедший с небритыми впалыми щеками. На голове его дыбился густой ворс стриженных под машинку пепельных с проседью волос, и казалось, что прическа у душевно больного сделана из серого фетра-велюра. Он нежно поглаживал Фрэнка по плечу, умильно заглядывал ему в глаза.
— Что тебе нужно, псих? — рыкнул Стенли, приподнимаясь с постели.
Сумасшедший посмотрел на него до жути умными глазами и произнес:
— Два миллиона приветов! Два!..
«Викинг» содрогнулся от ужаса, инстинктивно ударил собеседника в грудь. «Провалился!» Сердце оборвалось, стремительно полетело куда-то вниз, к черту на рога, к центру земли.
Душевнобольной взвизгнул, покатившись по полу, заплакал, засмеялся, опять заплакал, встал на четвереньки и пополз вдруг на коленях к Стенли, протягивая к нему руки, словно Мессия:
— Два миллиона приветов! Два миллиона приветов!
— О-о-о-о! — отчаянно закричал Фрэнк, бросаясь к двери. Он почувствовал, что сходит с ума…
Прибежали санитары, врачи. Стенли ничего не симулировал «Викинг»… бился в истерике!
Когда Фрэнк пришел в себя, он увидел склонившееся к нему лицо палатного врача, женщины лет сорока пяти, сохранившей еще девичью фигуру и миловидность.
— Как мы себя чувствуем, дорогой? — спросила врач. — Вы совсем молодцом. Завтра утром придет профессор Делириозов. Вы скоро поправитесь. Уверяю вас.
«Викинг» молча показал миловидной женщине язык, повернулся на бок и… вскочил. Рядом на койке сидел, поджав под себя ноги, сумасшедший с шевелюрой из серого фетра-велюра, раскачивался из стороны в сторону и бормотал:
— Два миллиона приветов. Два миллиона приветов…
— Убью! — заревел Фрэнк.
Врач ласково взяла буйного пациента за плечи.
— Не волнуйтесь, дорогой. Ваш сосед — очень милый и спокойный человек. Вы можете с ним познакомиться. Его зовут Мирослав Аркадьевич Тихолюбов.
Тело Стенли вдруг обмякло. Потомок викингов уткнулся лицом в подушку. Радость сладостным огнем разливалась по жилам. Он сел, улыбнулся врачу и тихонечко захихикал.
— Ну, и отлично! — успокоилась добрая женщина. — Вечерком я проведаю вас. Отдыхайте.
Оставшись наедине с Тихолюбовым, Фрэнк первым делом взял его за горло и прошептал, дрожа от ненависти:
— Заткнись, псих! Убью!
Однако бывший председатель артели «Идеал» и не думал «затыкаться». С адским терпением, то едва слышно, то словно оратор перед тысячной аудиторией повторял Мирослав Аркадьевич полюбившуюся ему фразу. Больной, казалось, глумился над «Викингом», развенчивал его в его же собственных глазах. Иногда он даже подмигивал Фрэнку.
Сама того не ведая, жертва Стенли и собственной алчности окончательно доканала Фрэнка как потомка викингов. Стенли дрожал от злобы и страха. Ему хотелось одного: спастись, уйти от наказания, скрыться далеко-далеко. Можно было бы задушить Тихолюбова. Но Фрэнк стремился избежать шума. Он ожидал вечернего визита врача.
И миловидная женщина пришла. За окном сгустились сумерки. «Больной» покосился на часы-браслет на руке врача, «Пора». Фрэнк вытащил из-под одеяла веревку, сплетенную из изорванных на полоски простыней.