Министр встает и делает мне знак сесть. Потом стены вокруг нас вдруг оживают, начинают светиться, и мы видим огромный экран, разбитый на сотни маленьких, на которых проявляется множество лиц, внимательно наблюдающих за нами.
– Вас слушало наше правительство, – сообщает министр, – и члены парламента Конфедерации Планет Доброй Воли.
– Отлично, – буркает Питер. – Только имейте в виду, что кое-кто тут точно причастен к заговору.
Я медленно поворачиваюсь, разглядывая маловыразительные бледные лица дорян с разноцветными глазами, пытаясь угадать, кто из них нам поверил, а кто жаждет нашей крови. Ощущаю себя несколько жутковато среди стольких инопланетных лиц с непонятными выражениями. Кто-то из них приложил к подбородку пальцы, как министр, когда он расстроен или недоволен. Не все здесь доряне, я вижу и других – это представители планет Доброй Воли. Но все они смотрят не на меня, а на Чистого. И тот наконец возвращается на грешную Дору и произносит единственное слово, но я его понимаю.
– Расследование, – говорит он.
– Расследование, – повторяет сотня голосов с экрана.
Потом экран гаснет, и все исчезают. Когда я оглядываюсь, вижу, что Чистого тоже нет. Министр что-то говорит, но я не успеваю понять.
– Он спрашивает, можно ли поселить нас всех в одной комнате, – переводит Питер.
– Да, ответь ему, что мы не станем разлучаться, – быстро говорит Хелен.
Не знаю, чего она боится больше: что доряне выдадут нас по одному или оставить меня без присмотра.
– Мы арестованы? – уточняет Питер.
– Вы под нашей охраной до окончания расследования, – отвечает Министр и обращается ко мне: – Готовы ли вы выполнить завтра то, ради чего я позвал вас сюда?
Я не сразу понимаю, о чем он, а потом улыбаюсь: неужели это кажется ему не менее важным, чем все, что мы сейчас рассказали?
– Посмотреть инструмент? Да, конечно! С радостью! – отвечаю я.
Министр удовлетворенно кивает и покидает нас. В зале появляется другой дорянин – я думаю, что это кто-то из обслуживающего персонала. Он ведет нас по просторным коридорам и приводит в помещение, которое называет спальной комнатой.
– Эта комната предназначена для отдыха Чистых, если они пожелают, – объясняет служитель, – поэтому вам здесь может быть неудобно.
– Сойдет, – говорит Питер и проходит в комнату первый.
Здесь действительно все иначе, чем в спальнях дорян. Это просторная комната с высоким потолком, к которому подвешены гигантские прозрачные люльки, а может, длинные коконы, сделанные из мягкого теплого пластика. Никакого намека на постельное белье или матрасы.
Успеваю подумать с досадой, что придется провести еще одну ночь в потной и грязной одежде, когда служитель раскрывает перед нами несколько внутренних дверей. За одной в идеальном порядке сложены белые балахоны, в которых ходят Чистые, – служитель дает нам понять, что мы можем надеть их, и объясняет, где оставить нашу одежду. А потом – это уже из области чудес – демонстрирует нам душевую комнату, совсем не похожую на клетку дорян, и покидает нас.
– Я первая! – заявляю я и уже делаю туда шаг, когда вспоминаю о своем «ожерелье».
Секунду колеблюсь, прежде чем обратиться к Питеру с просьбой, но Хелен подталкивает меня сзади:
– Я помогу, – заявляет она и входит за мной в душевую.
Она действительно помогает мне освободиться от воротника, а потом первая начинает раздеваться. Я смущенно отворачиваюсь.
– Надеюсь, не возражаешь? – спрашивает Хелен. – Места нам хватит.
Места нам и правда хватит с лихвой. С восхищением понимаю, как устроена душевая для Чистых. Это комната, а может, просто большая поляна. Под ногами что-то зеленое и мягкое, так же, как и на стенах. Полукруглый высокий купол небесного цвета, из которого, когда мы находим, как включить воду, начинает идти настоящий свежий и теплый дождь. Можно сделать его сильнее или слабее, но ощущения просто потрясающие.
С восторгом бегу под его струи первая, подставляю руки, кружусь. Стараюсь держаться подальше от Хелен, поворачиваться к ней спиной, но она словно специально оказывается прямо перед моими глазами. Если она делает это для того, чтобы продемонстрировать свое идеальное сложение, то, судя по колючему клубку, ворочающемуся у меня в груди, ее цель достигнута. Восхитительная фигура, чистая матовая кожа, прекрасные формы – впрочем, это я уже видела. Мои эстетические чувства честно сообщают мне, что Питер не должен отказываться от всего этого ради… Ну да, а теперь она демонстративно разглядывает меня и явно приходит к такому же выводу. Ощущаю себя угловатой, неловкой и скованной.
Душ больше не приносит мне удовольствия. Выхожу из-под дождя и заматываю свое хилое несовершенное тело в огромное пушистое полотенце. Но Хелен тут же выходит за мною следом. Она не спешит одеваться, только прикладывает полотенце к волосам, подсушивая их.
– Я хочу поговорить с тобой, – говорит вдруг она.
А я вот совсем не хочу.
– Он не твой, ты должна это понимать. – Хелен заметно нервничает. – Ты должна оставить его в покое.
Ах, эти мерзкие женские разборки! Лучше всего вообще ничего ей не отвечать. Я не обязана оправдываться. Хотя могла бы сказать, что ни разу не подошла к Питеру первая, и все, что между нами было, случалось по его инициативе. Ну или почти все.
Но Хелен не отстает.
– Он дал мне слово, понимаешь – мне! А он человек чести.
Смотрю на нее с некоторым любопытством. И не выдерживаю:
– Послушай… а вот это самое «слово». Ты не боишься, что только оно его и держит? Если у меня был бы жених… на кой мне его чувство долга, если бы он… если бы мне только показалось, что он смотрит на кого-то еще!
– Он меня любит! Всегда любил! Мало ли на кого он посмотрит, мне что теперь – отдавать его каждой встречной?
– Да я и не говорю… может, он и любит тебя, – но как ты узнаешь, куда он пойдет, если держишь за поводок? Как ты проверишь его любовь? Ты как нож ему к горлу приставила – я бы так не смогла…
Кстати, про горло. Мне кажется, что сейчас Хелен кинется на меня и вцепится в него не хуже зомби.
– Ах, какие мы гордые, не смогла бы она! А я вот могу! – бешено бросает она мне в лицо и заканчивает неожиданно тихо: – Потому что без него – не могу…
Сейчас я испытываю к ней иррациональную жалость. Впервые она кажется мне слабее и беззащитнее, чем я.
– Ты просто не знаешь, что такое любить, – в ее голосе больше нет никакой агрессии. – Ты не знаешь, не можешь знать, что между нами… это были такие чувства, которые невозможно забыть. А ты просто оказалась на его пути. Мужчина, когда защищает кого-то, – у него это вроде инстинкта. Но теперь, когда тебя не надо спасать…
Неожиданно она падает передо мной на колени, я в испуге таращусь на нее, пока она шепчет исступленно:
– Умоляю тебя! Умоляю! Ты еще ребенок, у тебя все впереди. Я умру без него. Я столько лет жду только его. Прилетела сюда ради него. Прошу, уезжай!
Я закрываю лицо руками и всхлипываю, не зная, что мне делать. Хотя почему не знаю? Разве на самом деле меня ждет здесь что-то хорошее? Разве Питер может любить меня так, как ее? А если вдруг, по необъяснимому чуду, любит – то разве он откажется от своего слова? Разве он ясно не объяснил мне, что выбора у него нет? Разве я не слышала их разговор? Разве посмею сознательно их разлучать?
Хелен понимает мое молчание по-своему, потому что встает и смотрит на меня с ненавистью.
– Значит, так, девочка, – голос у нее становится ледяным. – Если бы не я, ты была бы уже трупом. Не было бы тебя сейчас здесь, нигде, вообще – осознай это! Вот нет тебя, и все. И никакого тебе Питера, никакого неба, воздуха, ничего! Тебя сейчас нет, нет! То, что ты здесь, – ошибка! Я могла просто помедлить одну секунду. Не прийти. Не успеть. Ты здесь – вот сейчас здесь – стоишь и дышишь только потому, что так захотела я! Подумай, что бы ты предпочла: лежать сейчас в земле или просто жить? Ты обойдешься без Питера, потому что тебе подарено невероятное! Тебе подарено второе рождение. Так вот – рождайся себе заново, но где-нибудь в другом месте.
Я сглатываю комок и смотрю ей в глаза.
– Хорошо, – устало отвечаю я.
– Что?.. – не сразу понимает она.
– Успокойся, говорю, – мой голос теряет всякий цвет. – Ладно. Я ошибка, меня нет, и так далее.
– Так ты обещаешь? – Она подозрительно вглядывается в мое лицо.
– Отвяжись уже, а… – с трудом выдыхаю я.
У меня сильно сдавливает где-то в районе груди, словно из меня выкачали воздух.
Хелен неопределенно поводит плечами и… действительно успокаивается. Находит нужную кнопочку, и теплый воздух сверху мгновенно высушивает наши волосы. Себя я со стороны видеть не могу – почему у дорян нигде нет зеркал? Но зато вижу, как крупные блестящие локоны Хелен ложатся ей на плечи красивой волной. Это так восхитительно… Не понимаю, почему она щурит глаза, глядя на мои высохшие волосы.
Даже при росте Хелен ее рубаха волочится по полу, а мне так и вовсе приходится подвязать свою найденным здесь же веревочным поясом, тем самым делая ее хоть немного короче. Мы выходим босиком, обнаруживая, что пластик под ногами тоже теплый и мягкий. Думаю, при желании можно спать прямо на нем.
Теперь я все делаю автоматически, просто потому что надо что-то делать. Я действительно чувствую себя так, будто умерла. Не могу сказать, что это больно. Это – никак. Главное, не забывать об этом, а как только забудешь, предупреждаю себя я, – боль обязательно вернется. Значит, боль – это признак жизни, делаю философское заключение.
Питер сидит где-то посередине зала в позе лотоса, он выглядит очень усталым. Я не гляжу в его сторону, стараясь помнить, что меня здесь быть не должно, поэтому не вижу, какое впечатление производит на него наше появление – скорее всего, он не отрывает глаз от Хелен.
Нахожу себе люльку в самом дальнем углу комнаты, залезаю в нее и сворачиваюсь в позу эмбриона, ожидая, что мне будет холодно. Однако кокон тотчас же принимает форму моего тела, я чувствую приятный теплый воздух, нагревающий мою колыбель до комфортной температуры. Единственный недостаток – люлька качается при малейшем движении, а спать в гамаке – удовольствие не для меня.