Однажды у нас заходит беседа про мой ген. То есть я сама решаю, что это касается гена. Речь идет не о тварях. Просто Осиэ-вэ сам задает мне странные вопросы по-русски. Причем Мельт-Тихца тема не занимает вообще, и он уединяется за стеклянным шаром, пока Осиэ-вэ слушает мои сбивчивые ответы. Нет, его вовсе не интересует, во сколько лет я научилась считать или как проявлялись мои способности к музыке. Он хочет узнать, какого цвета мое имя, снятся ли мне сны и о чем они, или просит представить наше земное небо без купола и разделить его мысленно, как слоеный пирог. Кажется, его занимают не ответы, а то, как работает мое воображение. О результате тестирования я спросить не решаюсь. Во-первых, думаю, что все равно ничего не пойму, а во‑вторых, и сама знаю, что мой знаменитый ген никак себя не проявляет.
Вообще, мне кажется, они во многом заблуждаются. Например, то, что я имею отношение к музыке, в их глазах уже делает меня освобожденной от любых преступных намерений. Об этом говорит и то, что мне единственной был доверен ключ, и то, что меня согласились выслушать той ночью. Хотя вспоминаю, что и сама доверилась Министру из похожих соображений. «Гений и злодейство – две вещи несовместные» – надо бы спросить у Виктора, знатока древних поговорок, откуда это. Тем более что к нему, с его поэтическим талантом, это имеет прямое отношение.
Гений – это, конечно, не про меня, Питер был прав, утверждая, что я проехалась за счет Шопена с Вивальди. Потому что мне разрешается здесь все: ходить, куда захочу, ночевать в любой свободной комнате (но я почему-то ночую все в той же, в люльке, где спал Питер), разговаривать с теми Чистыми, которые не заняты работой. Впрочем, таковых тут, кажется, нет.
Чем больше я здесь нахожусь, чем лучше ко мне относятся, тем больше, казалось бы, я должна возомнить себя избранной – единственной землянкой, которую впустили в святая святых. Но на самом деле со мной происходит нечто противоположное. Первые несколько дней я действительно ощущаю себя обманщицей, вторгшейся в доверие. Мне кажется, что моих знаний так мало, а способностей недостаточно, а им просто не с кем сравнить. Но потом проходит и это, и я чувствую себя просто ребенком, каким наверняка и выгляжу в глазах этих мудрейших, ребенком, не способным понять их серьезных занятий, но от этого не менее ценным. Меня окружают теплом и заботой не как музыкального гения, а как неразумное, но любимое дитя.
И тогда все становится на свои места – и мои сомнения, и мои притязания исчезают. А Мельт-Тихц, как теперь очевидно, вовсе не мой ученик, а учитель, приставленный ко мне, чтобы помочь мне раскрыть все, на что я способна в музыке. Но все-таки он еще и мой лучший друг. Мы дружим так, как могут дружить люди разного возраста и разного уровня интеллекта – просто потому, что им хорошо друг с другом.
Именно поэтому я однажды начинаю играть при нем… музыку не музыку, а то, что сочиняется у меня в голове, состоящее из моих прежних набросков и импровизаций. К моему удивлению, он слушает меня с тем же вниманием, что и Шопена. А потом сам, демонстрируя новые навыки, за несколько минут записывает мою только что сочиненную мелодию на наш земной лад.
Обычно я, вышколенная мамой, всякий раз после наших с Мельт-Тихцем занятий подписываю композитора: на дорианских нотах я делаю это латиницей. Имена не очень интересуют Мельт-Тихца, но традицию он соблюдает. Вот и сейчас он протягивает мне ноты, чтобы я подписала автора. Я теряюсь, не желая признаваться, и вижу на лице своего друга улыбку – уголки губ смешно задраны к самому носу. Он показывает на меня, прямо в середину груди, туда, где, как думают люди, у них находится душа, а потом – на ноты, и сам рисует под нотами подпись. Здесь я по-прежнему Оса, и я впервые вижу изображение этого слова по-дориански: три крохотные волнистые линии одна под другой, нижняя из которых заканчивается закорючкой вверх.
Но Мельт-Тихц иногда занят, да и я немножечко устаю проводить у рояля все свое время. И тогда я начинаю думать о том, о чем так старалась забыть: о мире вокруг Стеклянного дома. Одни Чистые периодически исчезают из него, другие появляются, ну и я ведь тоже здесь не под арестом. Я не чувствую никаких тварей вокруг и решаю пойти погулять по городу. Но не успеваю я ступить за порог Стеклянного дома, как мой коммуникатор разражается неприятным звуком.
С изумлением обнаруживаю в углу экрана лицо Виктора. Он усмехается.
– Забыла? Твой коммуникатор перепрошит, в Управлении знают, где ты и что собираешься делать. Мы решили все так и оставить.
– Мы?
– Ну, наш новый-прежний начальник по безопасности. И, похоже, был прав. Ты куда собралась в одиночку?
– Но всех тварей давно переловили! Он же сам…
– Он не бросит тебя без охраны, так что лучше, Алекс, будь сознательной девочкой: сама вызывай Плава за полчаса до прогулки.
– И давно ты за мной наблюдаешь? – неприятно поражена я.
– Увы, я могу подключаться, только если ты покинешь ограду. Наш компьютерный гений…
– А сам он… – перебиваю я, – сам он по-прежнему может делать это, когда ему заблагорассудится?
– Ему не до того, Алекс, – серьезно говорит Виктор. – Ты единственная наживка, которая находится вне базы. А он работает над системными вопросами. Но ты не волнуйся. Он поручил это дело единственному человеку, который будет выполнять его лучше, чем он сам.
– Тебе? – Я неприятно удивлена.
– Разумеется, – усмехается Виктор.
Питер решил передать меня в руки Зубоффу? Замечательно. И – да, теперь я для него уже не задача номер один. Я свое дело сделала.
Кажется, Виктор отлично понимает, о чем я думаю.
– Кэп достиг своей цели, – прищуривается он. – Снова шеф – такая большая должность! Разве не этого он добивался?
Неприятное чувство заполняет меня: а может, и правда? Но только не Виктору об этом судить.
– Он потерял свой пост потому, что боролся с заговором. А кое-кто предпочел на заговоре заработать, – отрезаю я.
Это хороший аргумент, и мне стоит его запомнить самой, чтобы не поддаваться соблазну думать о Кэпе плохо.
– В общем, Алекс, – не реагирует на подколку Виктор, – я теперь с тобой. В твоей охране он меня использовать не захотел, ревнует еще, что ли? А может, не доверяет оружие. Кстати, охранникам теперь выдается и боевое тоже – на случай, если паралитическое вдруг не подействует. Думаю, это правильно. Договора с дорянами больше нет, а поэтому мы имеем право защищать себя как умеем. Но ты должна знать, – с усмешкой добавляет он, – где Плав, там и Энн.
Пожалуй, все-таки к лучшему, что мне не приходится ходить в город одной – ноги все равно несут меня в парк, а он полон воспоминаний. Когда я нахожусь в Стеклянном доме, смотрю на все другими глазами, и даже свои боль и тоску умею преобразовывать в музыку так, что боль выцветает, а тоска превращается в тихое созерцание. Выходя из мира Чистых, некоторое время я еще остаюсь погруженной в него, но моих собственных сил без общения с Мельт-Тихцем и в отсутствие Осиэ-вэ не хватает, и вскоре мне снова становится очень-очень плохо.
Дорян на улицах еще меньше, чем обычно. Они спрятались по квартиркам, никому не верят и отправляют гневные сообщения по коммуникаторам в правительство. А все до одного земляне теперь в их понимании – корыстные злодеи, хотя и среди их собственных властителей нашлись преступники, на мой взгляд, не лучше. Одна их связь с прилустянами чего стоит, а вот жизнями они рисковали нашими!
Энн меня вовсе не раздражает, она слишком занята Плавом, чтобы досаждать мне разговорами. Мне только один раз пришлось вытерпеть ее сочувственную тираду: Кэп, видишь ли, оказался козлом и, как только ему вернули должность, завел себе девушку покрасивее. Но больше она не испытывает моих чувств на прочность. Мельком увидев Виктора в моем коммуникаторе, она убедила себя, что я нашла утешение. Тем более что, по ее словам, Леди уже пакует вещи, собираясь вернуться на Землю. Не мой ли упрек Виктору тому виной, думаю я.
Вот только любое случайное слово о Питере заставляет мою душу кровоточить. Например, Энн недоумевает, что Кэп по-прежнему живет в своей старой квартирке, не желая возвращаться в прежние, положенные шефу апартаменты. Его видят с Хелен во время ужина, но никогда во время завтрака, из чего наблюдательная Энн делает вывод, что ночуют они порознь. Наверное, Питер ждет, когда я уеду, догадываюсь я. Потому что, хотя меня и не бывает на базе, он не может не ощущать моего присутствия, так же, как и я – его.
И он действительно очень занят. Всех волнует вопрос, что именно Кэптэн, такой ярый противник использования наживок, придумает для защиты Чистых. Судя по всему, теперь он один из тех немногих землян на Доре, от которых все ждут решения. Дорианское правительство – та его часть, что не запятнала себя предательством, в растерянности. По новостям сообщают, что переговоры с землянами возобновились. Раскрытие заговора не снимает главной проблемы: Чистых по-прежнему преследуют на Прилусте, а значит, сохраняется угроза их жизни на Доре.
Комиссия, правда, считает, что прилустяне пока не способны производить тварей прежнего вида. В последнее время там настолько погрузились в совместный бизнес, что преследование «уродов» отошло на второй план. Умные ребята на Прилусте давно перестали расходовать тварей впустую. Предатели в дорианском правительстве помогли им договориться с землянами. Поскольку ни одна из тварей нового образца не попала сюда без участия заговорщиков, освободить от них Дору было легко: просто подняли базу данных, переучли всех и забрали из убежищ, чтобы отправить на Крезу.
Но кто знает, что теперь придумают на Прилусте, – расслабляться рано. Достаточно и того, что там разработали состав инъекции, делающей мутантов неуязвимыми для паралитической пули. Теперь это выглядит еще большей опасностью, особенно если представить, что период действия вещества может быть увеличен. С Прилусты со временем могут начать завозить тварей, находящихся под уколом длительного действия.