Меня никто не трогает, но утром я не иду на завтрак, вместо этого я поднимаюсь наверх, в круглый зал. Здесь ничего не изменилось. Чистые по-прежнему заняты своей работой. Я не знаю, есть ли у них какие-то традиции по прощанию с умершими, но я не вижу никаких признаков траура.
Захожу в музыкальную комнату и вижу Мельт-Тихца. Он стоит возле моего рояля, не прикасаясь к нему, размышляет над своими записями. Подхожу и тихо встаю рядом. Он переводит на меня взгляд, и тут я заливаюсь слезами. Я смотрю на него и плачу, и без слов рассказываю ему все, что со мной происходит.
Мысль о том, что Осиэ-вэ никогда больше не войдет сюда, невыносима. Никогда больше не появится, чтобы «осмыслить» меня. Я говорю Мельт-Тихцу об этом. Рассказываю о своей вине. О том, что Чистый не должен был умирать вместо меня. О своей бесполезности и о его ценности. О том, что он сказал мне на прощание, но я в это так и не смогла поверить. Мельт-Тихц слушает меня и впитывает все, что я говорю.
А потом подходит к одному из инструментов – струнному, на нем играют смычком, как на нашей скрипке. И исполняет незнакомую мне прежде музыку. Это мелодия скорби и утешения. И мне кажется, что Осиэ-вэ неслышно появляется и встает рядом со мной. Я снова спрашиваю его, зачем, и говорю, что имела право умереть за него. Потому что люблю его. И тут я слышу – я уверена, что слышу – его ответ. Потому что сама бы придумать его не смогла, потому что он никогда мне этого не говорил и не успел сказать, когда умирал. И потому что я знаю, что это правда. Нет, он не говорит теперь о корнях, деревьях и генах. Вместо этого Осиэ-вэ отвечает, что тоже имел это право: умереть за меня. По той же самой причине. И он запрещает мне мучиться от вины.
И я обещаю его слушаться. Обещаю, что постараюсь. Я все еще не могу принять случившееся до конца. Но то, что я теперь испытываю, больше похоже на печаль и благодарность. Они неимоверны и их нельзя вынести по одной. Но вместе – их можно поднять. И я знаю, что буду нести их в себе столько, сколько буду дышать.
Скоро я расстанусь с ними со всеми. Нет, Виктор не успевает найти мне работу архивариуса. Предложение, которое я получаю – неожиданное, волшебное, и я хочу верить, что это Осиэ-вэ продолжает так надо мною работать. А значит, он действительно никуда не исчез из моей жизни.
Предложение озвучивает мне Министр. Только я, ну и теперь еще и Мельт-Тихц умеем играть на земном рояле. Но Мельт-Тихц должен остаться здесь. А на Доре собирают необычный оркестр. Точнее, команду музыкантов с Планет Доброй Воли. Каждый из них владеет как минимум одним уникальным старинным инструментом со своей планеты. Они собираются гастролировать по планетам Конфедерации, расположенным на приличном расстоянии друг от друга. К примеру, на дальнюю из них – Орфесту, с которой начинается тур, предстоит лететь около месяца. Меня приглашают в оркестр с моим электрическим пианино. Рояль останется на Доре, но на Землю уже направлен запрос на еще один инструмент, который потом догонит меня на гастролях. Правда, это случится не скоро, потому что следующий по расписанию космолет к Орфесте – больше чем через год.
Я выражаю сомнения, предлагая заполучить с Земли гораздо лучшего музыканта, того, кто сможет достойно представить нашу планету. В ответ Министр дарит мне одну из своих улыбок уголками рта и произносит имя Мельт-Тихца. Я гадаю, что это значит: Мельт-Тихц оказал мне протекцию, как своему другу? Или то, что я училась у него, дает мне преимущество? А может, Мельт-Тихц высоко оценил мои возможности? Последнее было бы восхитительно, но и первые две причины меня вполне устраивают, поэтому я отбрасываю скромность и с чистой совестью соглашаюсь.
На Орфесте мы пробудем около восемнадцати месяцев. Говорят, она огромна, и ее сутки составляют три наших недели. Но мой будущий режим меня не волнует. Я борюсь с желанием увидеть напоследок Питера. Убеждаю себя, что слово «год» в нашем с ним случае не несет никакой смысловой нагрузки, а тот факт, что оно звучит для меня страшнее, чем абстрактное «никогда», только доказывает, что я должна убить в себе бесполезные надежды.
У Чистых есть для меня прощальный подарок. В последний день моего пребывания на Доре Мельт-Тихц подходит к хрустальному шару и играет на нем нашу, чудесную земную музыку, а потом – сочиненную мною мелодию. Впечатления описать невозможно, но пока я слушаю, испытываю нереальное, ни на чем не основанное счастье. Теперь я знаю, как звучит Шопен на небесах, где он, возможно, играет ангелам.
Кстати, как оказалось, хрустальный шар – вовсе не инструмент с другой планеты. Это вообще единственный экземпляр во Вселенной, потому что его изобрел сам Мельт-Тихц, вложив в него свойства самых разных музыкальных инструментов нашей планетарной системы. В исполнении Чистого на нем звучат лучшие гармонии мира за многие столетия. Теперь к его репертуару добавляют Шопена… и меня.
Этот подарок имеет и материальную форму: исполнение Мельт-Тихца на стеклянном шаре записывается, и моя мелодия там тоже есть. Запись представляет из себя крохотный хрустальный шарик на пирамидке – точную миниатюрную копию инструмента. Точнее, две одинаковых копии. Иногда мне кажется, что Чистые знают обо мне больше, чем говорят. Потому что второй шарик предназначен, как молча объясняет Мельт-Тихц, для самого дорогого мне человека. Прости, мама, но есть человек, который должен получить от меня хотя бы что-то в благодарность за то, что спасал мою жизнь и был готов отдать за нее свою. Который мог бы погибнуть так же, как Осиэ-вэ, и сделал бы это, если бы смог. Не как Виктор, страхуясь, готовя отступные пути и пытаясь остаться «в теме».
Мне кажется, не будет никакого зла, если вместо меня у Питера останется наша с Шопеном музыка. И перед тем как отправиться в космопорт, где меня уже ждет моя новая команда, я передаю Плаву крохотный сверток.
– Отдай, когда рядом не будет Хелен, – прошу я его, пока он ставит мои вещи в автомобиль.
Плав сокрушенно кивает. Вообще-то он теперь страшно боится Питера и обходит его за километр. Плава простили ради меня, чтобы я не испытывала вины, и я знаю, что он сделает все, как надо. Виктор усмехается – ему я такого доверия не оказываю. Зато мою безопасность Питер теперь доверяет только ему. Поэтому именно Виктор заходит со мной в космопорт. Странно, что именно ему предстоит посадить меня на борт космолета.
Оркестр уже собрался. Я познакомилась с ними накануне отъезда, но все еще не могу привыкнуть к тому, до чего они разные. Они давно сработались и сейчас весело болтают, обсуждая предстоящие гастроли. А я не решаюсь пока подойти к ним. Мы с Виктором садимся в сторонке в ожидании моего рейса. Стараюсь не вспоминать прощания с Мельт-Тихцем. Мы не играли в этот день ничего. Просто сидели вместе в музыкальной комнате и разговаривали, передавая друг другу образы нашего одиночества. Думаю над его мыслью: лучше земляне будут появляться на других планетах Вселенной со своей музыкой, чем со своим оружием даже в самых благородных целях. Музыка никого не сможет обмануть, на ней нельзя сделать грязные деньги…
Прощание с Энн выглядело куда проще. На базу я не пошла, и она сама приехала ко мне вместе с Плавом. Нам разрешили поговорить в холле на первом этаже. Но, поскольку говорила только она одна, в основном о своих беспокойствах, о будущем ребенке, планах и сожалениях, что меня не будет на свадьбе, я посчитала испытание достойно пройденным. Я люблю Энн, но сейчас мне хочется уже побыстрее уехать.
– Кэптэн намерен уйти с поста, – сообщает мне Виктор неожиданно.
– Почему? – удивляюсь я. – Из-за… из-за Осиэ-вэ?
– А кто это? А, понял, понял, прости. Нет, похоже, ему не удается найти новый подход к безопасности. Он считает, что идея с наживками сама по себе порочна. Вроде как она изначально гнилая, поэтому из нее и получились такие плоды.
Я пожимаю плечами: что-то в этом есть, думаю, Осиэ-вэ мог бы сказать так же. Помнится, он не выразил тогда восторга от нашей миссии.
– Надо придумать, как теперь обнаруживать тварей с Прилусты. Самое лучшее было бы отфильтровывать их прямо в космопорту. Но это нереально, ты знаешь, – продолжает Виктор. – Кэп днюет и ночует на пересылке… ну, где их держат перед отправкой. Изучает мутантов. Не пойму, что он хочет найти.
– Наверное, это правильно… Чтобы понять, что с ними делать, надо узнать, что они есть такое. И старые, и новые виды… Почему они чувствуют чужой ген?
Я содрогаюсь, вспоминая тварь, убившую Осиэ-вэ.
– Да это и так известно. Как же ты ходила на захваты и не знала, кто они?
– Нам не рассказывали! – сержусь я. – Это ты был «в теме».
– Они чувствуют этот ген, потому что им вживляли ген-антагонист. Ген с мутацией. Чистые вырастали необычными, а эти… Этот ген разрушал их личность. Душа настолько повреждалась… если вообще у них оставалась душа. Похоже, там уже действовала в основном оболочка, но рассудок в какой-то степени сохранялся. Ну а потом уже работа по модификации и программированию… Вылечить их невозможно, они вообще не люди. Думаю, дорянам лучше смириться, что уничтожать их придется именно физически, иначе всегда у кого-нибудь может снова возникнуть соблазн пустить их в оборот. А для тварей смерть это благо, по-моему. Только представь себе такую жизнь.
Я молчу. Многое из этого я уже знала от Осиэ-вэ, не знала только про антиген. И все равно – всякий раз, когда я думаю про тварей, я попадаю в тупик. Пытаюсь представить, что у меня нет души – не получается. Конечно, и в этом Чистый был прав: они виноваты не больше, чем взбесившийся пес, вулканическая лава или падающий метеорит. Страшна человеческая внешность, в которую «это» облечено. И те, кто за всем этим стоит.
– И какие были идеи у Питера?
– Ну, у него была программа по генетическим анализам. Чтобы каждый прилетевший на Дору сдавал этот анализ. Это очень трудоемко и дорогостояще, требуется время, чтобы поставить все на поток и сократить время ожидания результата. На разработку нужно не меньше года, и что делать все это время? Вообще-то доряне давно могли начать… просто сочли за труд, раз уж нашлись такие дурачки-земляне.