Она показала нам клочок бумаги. Это была выписанная от руки квитанция на бланке из дешевой бумаги с голубым штемпелем. Сверху название компании — «Санбим Фудс».
— «Санбим Фудс»? — прочла Элисон. — Кто они такие?
— Я порылась в интернете, — ответила Фиби, — они производят продукты питания, их головной офис в Кенте. У таких заведений фермерские хозяйства могут быть в любой части Англии, и там они обычно используют дешевую рабочую силу. И у меня имеются кое-какие соображения о том, где именно трудился Лю. Как-то я произнесла одно слово в его присутствии, и с ним случилась форменная истерика. Это слово — куры.
Заслышав знакомое слово, Лю резко обернулся к нам, паника исказила его лицо.
— Куры? — просипел он. — Нет. Куры нет.
Фиби поднялась. Утешая его, помассировала старику плечи, утерла лоб.
— Куры нет, — повторяла она, пока его волнение не улеглось. — Все хорошо, Лю. Куры нет. Для тебя нет.
— А в чем проблемы с курами? — наклонилась ко мне Элисон.
— Помнишь, нас возили на ферму, где делают продукты, там еще все такое автоматизированное. Это был ужас. Некоторые из нашего класса не могли на это смотреть. Изабель и Анунья с тех пор не едят мясо. Может, и он на такой работал?
— Весьма вероятно, учитывая, что «Санбим Фудс» поставляет свою продукцию компании «Группа Брануин», — заметила Фиби. Что такое «Группа Брануин», она не пояснила, а я в ту пору ничего о них не знала. — Они числят себя среди передовых — с гуманным отношением к животным, вольным выпасом и прочим, но… бывает, что красивые слова лишь прикрывают гнусные прегрешения. А кроме того, в самом начале производственного цикла им очень даже не помешают люди вроде Лю, которых можно заставить трудиться в ужасных условиях.
— И что вы дальше намерены делать? — спросила Элисон, возвращая разговор в практическую плоскость.
— Не знаю пока. Подождем — увидим. Взяла в библиотеке самоучитель мандаринского, и потихонечку мы начинаем друг друга понимать. И кажется, память к нему тоже понемногу возвращается. Он постоянно твердит один слог — сперва я думала, что это какое-то слово, которого я не понимаю, но сейчас склоняюсь к мысли, что это чье-то имя. Сянь.
Лю обернулся и пытливо уставился на Фиби, будто ждал от нее чего-то очень важного.
— Сянь, — повторил он. — Сянь!
— Точно, — отозвалась Фиби. — Ты хочешь найти его, да? Я тебе помогу.
— Найти Сянь! — Лю энергично закивал.
— Моя теория такова, — продолжила Фиби. — Правда, это лишь теория. Но предположим, что Лю и Сянь вместе приехали сюда из Китая — легально или нет, но в любом случае они, скорее всего, отвалили какому-то прохиндею кучу денег за проезд. Потом их разлучили — возможно, прежде чем Лю взяли на работу в «Санбим Фудс», а может, и позже. Либо они работали вместе, кто знает. Ясно одно: если компания базируется в Кенте, а Лю в итоге оказался в Йоркшире, его и других рабочих перевозили с фермы на ферму, что разбросаны по всей стране, и порой на приличном расстоянии. Далее, предположим, что в какой-то момент Лю решил, что с него хватит. И однажды ночью, когда их, допустим, выгрузили у автостоянки для короткой ночевки, он просто улизнул от сопровождающих и дал деру.
— Но он не убежал бы без Сяня, — возразила я.
— Да, ты права, — подумав, согласилась Фиби. — Должно быть, их разлучили много раньше. Возможно, сразу по приезде в Британию.
— Очень надеюсь, что с ним все будет хорошо, — сказала я, выпрямляясь в кресле и приканчивая чай. И вдруг увидела на стене часы, они показывали половину третьего. Дедушка с бабушкой наверняка уже вернулись и теперь беспокоятся, не зная, куда мы подевались. — Большое спасибо за чай и за то, что поставили меня на ноги. Но нам с Элисон пора домой.
Фиби проводила нас до входной двери:
— Заходите еще, буду рада. Жаль, что мы начали с недоразумения. Я вовсе не собиралась пугать вас в лесу, но мне позарез нужно было найти эти карты. Не хочется, чтобы полиция вычислила, где искать Лю, так что… держите все это при себе, ладно?
— Конечно! — откликнулась Элисон.
И только уже выйдя на крыльцо, я вспомнила:
— А что случилось с вашей пустельгой?
— Откуда ты знаешь, что у меня была пустельга? — изумилась Фиби.
— Видела однажды, как вы ее выпускали в небо — там, в Вествуде. Несколько лет назад.
— Табита… — задумчиво произнесла Фиби, и взгляд ее на мгновение потух. — Я держала ее в сарае в саду. Но как-то ночью сарай взломали. Я так и не выяснила, кто это был. Ее задушили.
Мы ахнули.
— Но это же подло! — возмутилась Элисон. — И кому только в голову такое приходит?
— Не знаю. В городе на меня осерчали — вероятно, за то, что миссис Бейтс меня любила и оставила мне дом. Странные люди, очень странные. — Улыбнувшись, она протянула нам руку: — Но теперь вы со мной познакомились и знаете, что я не такая плохая, как обо мне говорят. Расскажите дедушке с бабушкой, что я не сумасшедшая злыдня, что снует вокруг, убивая старушек. Пусть обо мне пойдут хорошие слухи для разнообразия.
— Расскажу обязательно! — пообещала я.
По очереди мы крепко пожали протянутую руку, и я поймала себя на том, что впервые в жизни не боюсь Бешеной Птичьей Женщины. Но я также понимала, что никогда не привыкну ни к металлическим штуковинам, которыми она утыкала себе все лицо, ни к татуировкам на шее и вокруг глаз. Зачем себя так уродовать? Что подтолкнуло ее к этому? В моей голове брезжила догадка, неопределенная и, однако, неискоренимая: к этому неким образом причастна картина, что висит у нее в гостиной, — пустошь накануне бури и чудовищный черный дом на вершине гряды. Но я не осмелилась спросить ее ни тогда, ни потом.
11
С Фиби мы вновь увиделись лишь один раз. Когда мы вернулись домой, бабушка и дедушка были уже там, и они даже не поинтересовались, где и как мы провели время. Никогда еще я не видела их такими счастливыми. Лишь сейчас мы поняли, что за черное облако висело над ними всю неделю. Но все закончилось хорошо: бабушке выдали результаты сканирования мозга, и врач сказал, что никакого рака у нее нет. А есть только нечто под названием менингиома: доброкачественная опухоль, легко удаляемая хирургическим путем. Облегчение, радость и беззаботность наполнили дом, и было это чувство таким сладким и насыщенным, что, казалось, его можно потрогать руками или попробовать на язык. Дом и сад словно залило светом.
В четверг, в наш последний день в Беверли, мы вчетвером отправились после обеда в Вествуд на пикник. Бабушка и дедушка сидели на скамье, опоясывающей Черную башню, а мы с Элисон, расстелив покрывало, валялись на солнышке, уплетая бутерброды с рыбным паштетом и шоколадный торт, испеченный бабушкой. Затем Элисон растянулась на траве, закрыла глаза и заснула или притворилась, будто спит. Я села и позволила себе предаться размышлениям. Меня тянуло домой, к маме, я соскучилась по ней, и одновременно точила мягкая грусть от мысли о скором расставании с этим местом, таким обжитым и уютным. Оно ощущалось теперь почти как родной дом. Я вспомнила, как впервые сидела здесь с братом, всего несколько лет назад, холодным серым октябрьским днем, и как тогда, ближе к вечеру, в спустившихся сумерках он зло подшутил надо мной. А потом, ровно в тот момент, когда в памяти моей возник образ Фиби, толкающей по полю кресло-каталку с миссис Бейтс и пустельгой Табитой на плече, в отдалении появилась Фиби собственной персоной, и приближалась она с той же стороны, что и тогда, но теперь она весело махала нам, как старым знакомым. Она села рядом с нами на покрывало, и я представила ее бабушке и дедушке (им заблаговременно был дан отчет, тщательно отредактированный, о нашем посещении ее дома); с инстинктивной вежливостью они привстали, подали руки, поздоровались, однако присутствие Фиби их явно сковывало.
Фиби явилась попрощаться с нами, но засиживаться не могла. Ее одолевали заботы.
— Лю исчез, — сообщила она. — Точно не знаю когда. Вчера утром я спустилась в подвал, а его нет.
— Надо его найти, — сказала я. — Мы с Элисон поможем. Вряд ли он далеко ушел.
Фиби покачала головой:
— Я искала его все вчерашнее утро. Колесила на машине по округе. И все зря. Больше я ничего не могу сделать. И вряд ли он ушел бы, если бы не почувствовал, что готов уйти. Физически он сейчас много крепче, чем был неделю назад. Нам остается лишь надеяться на лучшее.
— Мы завтра уезжаем домой, — сказала Элисон. — Вы напишете нам, если узнаете о нем что-нибудь?
— Разумеется, — ответила Фиби. Но так и не написала.
Удивительно, но именно Элисон впоследствии поддерживала общение с ней, пусть и урывками. Картины Фиби — и даже не столько сама живопись, но студия, атмосфера ее дома, образ жизни в целом и все, что ее окружало, — произвели неизгладимое впечатление на Элисон, и с тех пор искусство стало ее страстью. Ее мать вернулась из отпуска с новым бойфрендом, и вскоре они переехали к нему в Бирмингем. Поэтому в дальнейшем мы почти не виделись, но события той недели, что мы провели в Беверли, образовали между нами связь, которую было нелегко разорвать. Я стартовала с равнодушия к Элисон; затем был короткий период, когда я ее ненавидела; в конце концов мы подружились, и наша дружба крепла на протяжении многих лет, вопреки тому, что мы жили в разных городах, росли порознь и по-разному, а иногда неверно понимали друг друга.
Те несколько дней в начале лета 2003 года с их переживаниями и тайнами не отпускают меня. Воспоминания по-прежнему отчетливы и ярки. Я помню, как в новостях сообщили о том, что найдено тело Дэвида Келли, и как это известие потрясло и огорчило бабушку с дедушкой, а меня заставило кое-что понять о бесповоротности смерти. Я помню смертную тень, что нависала над нами в те дни, и щекотную эйфорию, когда эта тень волшебным образом растаяла.
Есть и кое-что еще, что я не в силах забыть. Не в силах по той простой причине, что оно всегда маячит передо мной, даже сейчас, когда я пишу эти слова, — карта из игры «Пелманизм» с отвратительным изображением гигнатского разноцветного паука. На наш прощальный пикник Фиби принесла колоду этих карт и подарила нам с Элисон по пауку —