Я сказал, типа, о чем ты, Иисус исцелял прокаженных, и все радовались, но монахиня М такая: “Издеваешься? Христос никогда не говорил нет, никогда не просил платы, привлек слишком много внимания и этим всех разозлил. Христос не работал по расписанию, – сказала она, – не повторяй этого”».
Он сказал: «Мы ограничили иисусьи дела одним часом в день, и мне всегда приходилось завтракать. Но к тому времени весь мир уже оказался у нашего порога».
Он добавил: «Мы знали, что это будет большой проблемой. Есть чувак с армией из более чем сорока ходячих трупов, которых он приобрел легально, но должен был похоронить некоторое время назад. Явно пришло время непростых переговоров. Он лечит рак, это здорово, но его охраняют два зомби в форме, это плохо. Когда где-то в заднице мира сидит волшебник, которого забанили почти на всех видеосайтах, и тысячи людей приезжают в страну из-за его ютьюб-канала, правительство не одобряет его как успешного представителя малого бизнеса. Правительство называет это сектой».
Он сказал: «Они приходили тысячами – паломники, и туристы, и скептики, и верующие, люди из ЦРУ, жаждущие славы, священники, придурки. И мы засели в этом здании, готовя гамбит на любой случай, представляли собой что-то среднее между бомжами и источником международного напряжения, и знали, что рано или поздно к нам ворвется отряд спецназа. Мы все ютились в трех комнатах, и нам было страшно. Монахиня оказалась гребаным благословением, она позволила нам немного вздохнуть. Она обратилась в Ватикан с вопросом о том, чудо ли это, ведь я крещеный. Я не стал упоминать, что оказался там только потому, что там наливали несовершеннолетним. Но она нас просто спасла. А потом А привел своего младшего брата, руководителя хедж-фонда. А-младший был совершенно бесполезный, но очень милый, и я не мог подвести А. Нам всем было страшно. Мы откусили больше, чем могли прожевать. Мы собирали тех, кого любили, и закрывали двери».
Он сказал: «И в этот момент правительство велело нам потихоньку выходить с поднятыми руками».
Он сказал: «Мы не хотели. Мы всегда говорили, что это мы им нужны, так пусть они сами приходят. Мы не разделяемся. Мы не исчезаем. Смелые слова. Но остановить их мог только я, понимаешь? У меня было двое ученых, инженер, монахиня, адвокат и банкир, полицейский и художник. Это не войско, это коп и шесть видов задротов. П, конечно, была крута, но связи в министерстве связями в министерстве, большая часть ее карьеры прошла за устройством полицейских безалкогольных дискотек для средней школы и разговорами с детьми о том, что наркотики – это плохо. Когда-то в Гамильтоне она выигрывала соревнования по стрельбе, но переговоры мы вели не с Джесси Джеймсом. А с Гамильтоном».
Он сказал: «Криолаборатория имела около ста метров в поперечнике, была сделана из бетона и стали и занимала два акра перепрофилированных сельскохозяйственных угодий. У меня на руках имелось сорок трупов, и многие были не в идеальном состоянии после предыдущих экспериментов. Еще у нас было много замороженных мозгов.
Я ничего не смог добиться от Улисса и Титании. Я сдался. А и М шутили черные шутки по поводу набора добровольцев в армию скелетов. А потом время закончилось – раньше, чем эти шутки стали серьезными предложениями.
П позвонила. Она предала полицию ради нас, рассказала, что спецназ примерно в получасе езды и что они серьезно вооружены. В тот день она выбрала нас, а не свою карьеру. Я очень ценил ее за это. Ей нравилось служить в полиции».
Он сказал: «Я знал, что мне было нужно. Мне нужно было отрезать это место. Замуровать его. Сделать что-нибудь впечатляющее, чтобы выиграть нам время. Чтобы они поняли, что нами нельзя управлять. Поэтому я поднял стены толщиной в три фута, из того, что теперь называют вечной костью, уходящие в землю на шесть футов. Г сделал все расчеты. Я не послушал его предостережений по поводу сантехники и поэтому пробил водопроводную трубу, но это оказалось худшим. Полиция приехала через полчаса и испробовала таран, промышленные резаки, все на свете. Они возились несколько часов, но даже ничего не поцарапали. Правда, я забыл отверстия для воздуха, и мне пришлось сделать часть костей проницаемой, но ладно, мы быстро это заметили, никто не задохнулся».
Он замолчал.
Через некоторое время она спросила:
– Ты сделал это из своих тел?
Он сказал: «Нет. Я решил, что не хочу трогать ни одно из тел, не только Титанию и Улисса. Они прошли через многое».
Именно в этот момент ему хватило совести немного смутиться.
Он сказал: «Я этим не горжусь. Но, типа, мы сидели на сельскохозяйственных угодьях. С кучей скота. Большая масса. На поле прямо через дорогу паслось более восьмидесяти голов, полем выше – стадо овец, а в буше лежали старые кости. Мне пришлось подойти к делу творчески. Нам пришлось запереть К в кухне, чтобы она могла свободно блевать в одиночестве, и не смотреть на это. К счастью, было темно, так что смотреть особо было не на что».
Он сказал: «Чисто не вышло. Мне пришлось разделить их на две кучи: мягкие ткани и кости, и было не очень красиво. Но это сработало. Трехфутовый щит из мяса, костей и сухожилий, закрывший два акра земли Грейтауна. Его было видно на GoogleEarth. Довольно красиво, если смотреть издалека. Розовенькое».
Он сказал: «А потом правительство предложило все-таки поговорить».
Он сказал: «Это сработало, и мы остались целы. И остальной мир узнал, потому что нельзя закрыть два акра щитом из коров и овец, чтобы это не попало в новости. Хотя думаю, что крупные планы они зацензурили. После этого к нам стали относиться серьезно. Кто-то хотел поговорить с нами, посмотреть, кто мы такие, кто-то не хотел говорить, потому что считал нас злом, а кто-то не хотел говорить, потому что мы выкрутили им руки. Конечно, я вылечил кучу больных раком, но я был ненормальным. К нам относились так, будто мы совершили страшное преступление».
После паузы он сказал: «Ну вообще я совершил страшное преступление. Я вывернул наизнанку несколько сотен животных и превратил их в огромную арт-инсталляцию, и я не подчинился требованиям копов, но у меня были смягчающие обстоятельства. Были. Я не виноват, что расправа с несколькими сотнями овец делает тебя плохим. Это были мясные породы. У меня вышло куда быстрее, чем на скотобойне. Но сложно себе представить что-то вроде “Ну давайте все послушаем чувака, который волшебством мучает овец. У него точно есть хорошие идеи!”».
Он сказал: «Мне было плевать, что они думают, я хотел внимания. Я хотел нарушить все соглашения о неразглашении. Я хотел рассказать о криоплане и о том, что его закрыли. Я хотел поговорить о тебе. О том, как мы собирались спасти мир, а потом деньги просто кончились. И теперь у нас была платформа, так что деньги могли как-то и вернуться. Но мы напугали слишком многих. У нас было слишком много врагов».
Он сказал: «Думаю, можно сказать… что мы на них бычили».
– Не могу поверить, что никто никогда не будет больше смеяться над моими шутками, – сказал он, когда она не засмеялась. – Просто не могу. Все кончилось, я остался один. Есть только я и ты, и больше никаких шуток.
– Я все еще люблю тебя, – сказала она.
– Вот это хорошая шутка.
И снова заплакал.
16
Нона резко проснулась за мгновение до того, как распахнулась дверь, как будто у нее было особое чутье на открывание дверей. Чести вбежал в класс, даже не сняв уличные ботинки и песочную куртку, и заорал:
– Они здесь! Идут! Прямо сейчас! Они ставят на площади старый экран и собираются показывать видео сегодня в половине шестого. Это они! Зомби! Они вернулись! Мать твою за ногу!
– Что за выражения, Чести, – сказал кто-то еще.
Нона протерла глаза и изо всех сил попыталась сесть; она собиралась сказать то же самое, но у нее вышло только «Варргарбл». Это оказался голос Ангела, которая сидела рядом с классной доской, положив ногу на ногу.
– Я не могу не ругаться, мэм, – возразил Чести, – вы не можете запретить мне ругаться на эту тему. У меня будет психологическая травма. И вообще, – добавил он в порыве вдохновения, – раз уж зомби вернулись, я больше не собираюсь ходить в школу. Начнется война. У меня будет занятие на полный день.
– Ходи хотя бы на уроки математики, – сухо сказала Ангел, – я видела, как ты умножаешь. Тебя обманут.
– Математика – пожалуй, если мне захочется, – согласился Чести и повернулся к коврикам: – Табаско, Табаско, что делать будем?
Табаско сидела на коврике, подтянув колени к груди и положив на них руки.
– Подожди, и увидишь.
Кевин, весь усыпанный крошками, тоже проснулся и протирал глаза.
– Война, Кевин! – завопил Чести. – Война начинается!
– Угу, – только и сказал Кевин и лег обратно, совершенно не думая о войне.
Отчаявшись добиться чьего-то одобрения, Чести сел на корточки рядом с Ноной и заорал:
– Нона, а ты как считаешь?
Нона, все еще толком ничего не слыша со сна, сморщила нос, чтобы не зевать. Во рту чувствовался вкус карандаша. Она спросила, ничего не понимая:
– Кто вернулся? Что будет на экране?
– Некроманты, дура, – сказал Чести.
Тут ему хватило совести взглянуть на Ангела, как будто он ожидал наказания, но Ангел только покачала головой и тихо сказала:
– Чести, постарайся не пугать Кевина и Нону.
– Ладно. – Чести немного смутился. – Не знаю. Ополчение собралось, все надели старую форму, считают что-то. Я вышел на площадь, и мне чуть не прострелили голову, честно. Все как-то нервничают из-за того, что в них стреляют. Какая-то старушка плакала, что нас всех выстроят в ряд и казнят. Ну меня они не получат.
Дверь снова распахнулась. Утророжденный и Красавчик Руби явно бежали по лестнице наперегонки. Они дышали тяжело, как собаки. Красавчик Руби наклонился и уперся руками в колени. Выглядел он так, как будто его сейчас вырвет.
Нона проснулась окончательно.
– Я выиграл, – заявил Утророжденный.
– Нет! Я еще на лестнице тебя обогнал, – возразил Руби. Они ссорились, пока Чести не сказал: