застрелиться. Я буду сильно разочарована, если мне придется стреляться, Гект. Обычно мне не приходится этого делать. Богоматерь Страстей будет сопровождать тебя.
Нож Страсти замер.
– Нет, не буду. Я на дежурстве.
– Мы с твоим дежурством поговорили, и оно предпочло бы, чтобы ты присутствовала, – мягко сказала Ценой страданий.
– Ей не следует приближаться к этим суперзомби. – Страсти страшно испугалась. – Командир, ну все это в задницу, я отвезу ее в убежище, как только наступят сумерки.
– Я тебе не приказываю, – пояснила Ценой страданий, – я говорю, что мне отдали приказ о выступлении, а Эйм говорит, что хочет наблюдать за операцией из безопасного места, в сопровождении телохранителя. Ты единственный телохранитель в строю, потому что крыло Мерва в настоящий момент сильно страдает из-за нас.
– Я не собираюсь приближаться к этой херне.
– Ты уже видела ликтора, – сказала Ценой страданий.
– Я не про ликтора.
– Это просто труп.
– Почему мне кажется, что в этом как-то замешана ты?
– Ты опасно нарушаешь субординацию.
– Командир, моя задница и без того обречена, если совет узнает, что я вытворяла вчера. Я записалась в Ктесифон еще в детстве. Я с тобой. Но Посланнику не следует находиться рядом с…
– У них может быть рабочий шаттл, Страсти. Так что тихо, пожалуйста.
Страсти затихла.
– Гект. Ты говоришь, что тебе нужен только шанс… элемент неожиданности… чтобы вывести ликтора из строя.
– По всей вероятности, не навсегда, – ответила Камилла.
– Если не навсегда, то что произойдет после этого?
– Мы действуем вслепую.
– Вывести ликтора из строя на время – это больше, чем когда-либо удавалось любому из нас… Почти любому из нас, – поправилась Ценой страданий. Громко, прерывисто вздохнула: – Если ключ будет в надежном месте, мне может сойти с рук все что угодно. Простое прикосновение, ты уверена?
– Да.
– Удобно, – заметила Страсти не очень приятным голосом.
– Я не стану отдавать вам честь, – сказала Ценой страданий, – это слишком много. Но если вы это сделаете… я отдам вам честь, я отдам вам свои собственные медали. Вперед, в небо, ячейка Трои.
И вот они оказались в грузовике – в том же большом грузовике, который подвозил Табаско и Нону, с решеткой. Кэм и Нона сели сзади, Страсти – впереди, и Нона с удивлением увидела Ангела – Эйм – на пассажирском сиденье, хотя знала, что та должна пойти. Странно было видеть, как она смотрит назад сквозь сетку и выглядит так же, как и всегда, как будто собирается попросить у Ноны чашку кофе.
– Где Лапша? – выпалила Нона.
– Под ногами, бедняжка. – Ангел кашлянула и добавила: – Красивая стрижка, Нона.
– Нет, – возразила Нона то ли гневно, то ли застенчиво. Она не совсем понимала, как вести себя с Ангелом. – Мне нравились косички, а теперь голове странно.
– Зато причесываться легко.
– Без имен, – велела Камилла, – Нонагесимус нужно сосредоточиться.
Нона попыталась сделать вид, что способна сосредоточиться, и уставилась в окно. Сердце колотилось, ладони вспотели. Дело было даже не в том, что она нервничала, нет. С тех пор как она оправилась от последней истерики, ее тело играло с ней в странные игры. Она чувствовала себя воздушным шариком на веревке, к концу которой привязана гиря – шарик дергался, гиря тянула ее вниз. Она была и воздушным шаром, и веревкой, а вот насчет гири сильно сомневалась. Смотреть было довольно сложно, она не хотела слишком много моргать на случай, если линзы опять вывалятся, так что дома за окном слились в одно большое пятно, а люди казались ярко раскрашенными нарисованными человечками. Люди с руками в карманах стояли на углах, люди гуляли, люди стояли толпами, люди поправляли перевернутые мусорные баки, как будто ничего не произошло, как будто вся ее жизнь и правда была всего лишь воздушным шариком.
Страсти водила «по науке», то есть постоянно сигналила и время от времени заезжала на тротуар, пока Камилла не велела ей:
– Тормози. Дальше пойдем пешком.
– Вас подстрелят.
– Нам не привыкать.
– Зомби, ты нас предашь, ты все испортишь, и мы взорвем эти сраные казармы, – сказала Страсти.
– Очень надеюсь, – ответила Камилла.
– Неужели все будет так просто? – тихо спросила Ангел.
– Да, – сказала Камилла.
Грузовик остановился. Страсти выскочила и открыла большую боковую дверь. Нона вдохнула приятный запах свежего воздуха и горящего пластика. На улице, на ступеньках, в домах толпились люди, подозрительно смотрели на них, но никто ничего не сказал и не сделал. Страсти сделала свирепое солдатское лицо и с ненавистью посмотрела на Камиллу и Нону своими красивыми глазами.
– Шансы? – коротко спросила она у Камиллы.
– Пятьдесят на пятьдесят.
– Что произойдет в плохом случае?
– Я умру.
Камилла отстегнула Нону, и Нона вместе с Камиллой выбрались под голубое небо. Своими новыми белыми глазами Нона видела мир словно бы в тумане. Камилла помогла ей встать, а потом подошла к багажнику и подождала, пока Страсти откроет его. Нона с удивлением увидела, что багажник заставлен коробками из дома, из шкафа с фальшивой доской. Камилла достала из коробки ремень, который затянула вокруг талии. Сбоку прикрепила к нему крючок. К этому крючку она благоговейно привесила длинные простые черные ножны, затем короткие простые черные ножны, взвесила их в руках и вздохнула – правда вздохнула! – как будто собиралась лечь в горячую ванну.
Наконец Камилла залезла в карман, достала солнцезащитные очки и надела их на нос.
– Эта ваша одержимость мечами, – поморщилась Страсти.
– Мы и есть наши мечи, – ответила Камилла. Повертела в руках перевязь из черных пластиковых ремней и туго застегнула ее на груди, а потом открыла еще одну коробку и достала два длинных простых ножа типа таких, какими разделывали рыбу на рынке. «Весь тайник с ножами», – подумала Нона, оцепенев от предвкушения.
– Да, вы устарели, как и они, – сказала Страсти, – это слабость. Потасканная форма полного безумия.
– Ты сама пользуешься мачете.
– Хотела залезть в ваши головы, – пояснила Страсти.
Камилла посмотрела на нее, прищурив ясные серые глаза из-за песка и солнца.
– И как, получилось?
– Иногда даже буквально.
Обе замолчали. Нона покрутила большими пальцами. Страсти сложила руки на груди и, казалось, еле сдерживала какие-то слова. Наконец выпалила:
– Умри быстро, умри с честью, забери их с собой.
Губы Кэм дрогнули в чем-то немного похожем на ее прежнюю улыбку.
– Этот от тебя?
– Нет. От кое-кого повыше, – коротко ответила Страсти, – не пойми меня неправильно, рабыня волшебников. Ты умрешь быстро и останешься мертвой навсегда, не надо снова вставать. Но если ты убьешь кого-то, кто так убил бы меня, я же должна тебе отплатить, правда? Я спущу курок рядом с тобой, но это ничего не значит. Это не меняет того, кто ты есть.
Камилла протянула руку. Страсти покачала головой.
– Я к тебе прикоснусь, только когда настанет конец света.
– Возможно, это твой последний шанс.
Страсти коротко хохотнула.
– В свои последние мгновения, Гект, я не стану сожалеть о том, что не пожала тебе руку.
– Нонагесимус, пошли, – велела Камилла.
Нона почти ничего не видела, Кэм говорила не тянуться к ней и не пытаться взять за руку. Нона сдержалась и стала думать о Табаско, такой серьезной, величественной и уверенной в себе, которая ходила так, будто никогда ни в ком не нуждалась. Когда они добрались до разбитой, разбомбленной, заваленной осколками дороги к казармам, Камилла буркнула:
– Иди дальше.
Ворота казармы распахнулись перед ними. Им не пришлось кричать. Нона почувствовала торопливое движение в сторону, и они оказались в просторном дворе, где все еще стояла машина Короны – задние дверцы широко открыты, окна испещрены пулевыми отверстиями от разочарованных снайперов. Нона никогда раньше не видела казармы, уж точно не вблизи. Это оказалось огромное бетонное здание, высокое и квадратное, с длинными прорезями на уровне второго этажа, откуда можно было стрелять, и огромными свинцовыми решетками на окнах. Оно не походило ни на одно другое здание в городе. Оно было огромным, мрачным и великолепным – но грязным, истерзанным и помятым, как дама в обгоревшем бальном платье. Зубцы стен пострадали так, что первоначальные их очертания почти не различались. Когда-то между окнами висели яркие флаги всех цветов, но большую их часть сорвали, и на их месте трепетали тусклые цветные нитки.
Никто не выстрелил в Нону, пока она пересекала двор, и никто не выстрелил в Камиллу. Короткая лестница вела к огромным двойным дверям. Нона поднялась по лестнице, и двери со скрипом открылись в прохладную просторную черноту – черно-белый шахматный пол, облупившиеся белые стены, застарелые бурые пятна, которые кто-то пытался очистить, но не очень успешно, и жуткий запах.
Ей хотелось сморщить нос, но Харрохак Нонагесимус, кажется, была не из тех, кто морщит нос.
– Держись сзади, – велела Камилла.
Нона отстала от нее и двинулась в прохладную зловонную темноту, почти ничего не различая.
Шли они недолго. Первая же дверь слева оказалась открыта, и на пол падал яркий белый квадрат электрического света. С обеих сторон от двери высились кучи мусора, досок, обломков мебели. Камилла замешкалась на пороге, и Нона первой вышла на свет.
Они оказались в большом зале, пол которого покрывала та же черно-белая плитка. Стены и потолок украшали величественные белые фризы, а на полу валялись мусор и обломки, как будто огромная волна прокатилась по центру зала, разбрасывая грязь по обе стороны от себя. Окон не было. На стенах виднелись более светлые квадраты, где раньше наверняка висели плакаты и картины, но сейчас их не было видно. Сильно пахло той штукой, которой моют школьные туалеты. В конце зала обнаружилось возвышение – то самое, из трансляции. На простом стуле сидел принц, слева за принцем – Пирра. А на стуле справа сидела Корона.