– Сестра Берта, подержи-ка, – велела Агламена и передала пику довольно мрачной девушке, которая выглядела не старше Чести. Берта едва смогла удержать эту штуку, и кто-то подошел ей помочь. Тогда старуха сказала:
– Девятый дом приветствует свою Святую Преподобную дочь.
К полнейшему ужасу Ноны, Агламена опустилась на единственное родное колено. За ней начали падать на пол старики в мантиях, люди средних лет в мантиях, молодые в мантиях – по одному, потом по двое, потом по трое, глядя на своих товарищей. Только несчастная сестра Берта так и осталась стоять с пикой, да еще тот, кто ей помогал. По темному залу пробежал шепот:
– Преподобная дочь, Преподобная дочь, Святая дочь.
Ужас Ноны только усилился, когда она поняла, что они обращаются не к Кирионе Гайе, а к ней самой. Агламена поднялась на ноги – это заняло довольно много времени, но она одним взглядом отгоняла тех, кто пытался ей помочь, а потом затопала вперед, в пятно света, которое отбрасывал фонарь принцессы. Она протянула руку и коснулась щеки принцессы – и обе отшатнулись друг от друга.
Кириона Гайя опомнилась первой.
– Ты всегда говорила, что я вернусь в гробу, Агламена, – весело сказала она.
– Они тебя убили, – сказала Агламена.
– Случайное преступление, – пояснила принцесса, – не говори Круксу, я совершенно и абсолютно не намерена доставлять ему такую радость.
Агламена толкнула ее прямо в грудь рукой в перчатке. Кириона немного пошатнулась и прохрипела:
– Не надо, там когда-то было мое сердце. – Но взгляд старого солдата уже упал на Нону.
Нона съежилась в объятиях Пирры, потому что лицо у Агламены было такое же неприятное, как у Камиллы, когда она ловила ее за выплевыванием пережеванной еды в цветочный горшок или еще куда. Она читала этого старого разъяренного воина как книгу: женщина была очень, очень сердита и винила ее. Кириона Гайя тоже могла ее прочитать, потому что она вклинилась между ними и холодно сказала:
– Это не она, капитан, это только ее тело.
Через плечо принцессы Агламена долго и подозрительно изучала Нону, потом вздохнула, развернулась и сказала:
– Все внутрь. Немедленно. Закрывайте ворота, – велела она людям в мантиях.
Все еще стоя спиной к своим людям, она добавила:
– Нав, будь уверена, я бы избила тебя до полусмерти, если бы не эта ужасная осада. Я не знаю, почему ты здесь, я не знаю, зачем ты вернулась, но если у нас еще будет время и Девятый дом будет существовать, я задам очень много вопросов. А пока только дай мне информацию, которая может мне пригодиться.
– Нам нужно пройти к камню, – сказала Пирра.
Агламена посмотрела на нее, но Пирра, как обычно, осталась совершенно равнодушной к враждебному взгляду глаз-буравчиков.
– Итак, в разгар самой страшной чрезвычайной ситуации, с которой когда-либо сталкивался мой Дом, – медленно произнесла Агламена, – вы требуете, чтобы я пропустила незнакомцев к главной нашей святыне.
– Да. По праву ликтора, – ответила Пирра.
Лицо Агламены осветилось тем, что точно не было надеждой, но явно обитало в одной комнате с ней – ну или, по крайней мере, в одном здании. Она снова взглянула на Пирру, Пирру в обычной куртке, обычной одежде, с обычным оружием и необычной щетиной на подбородке.
– Ваша светлость… – сказала она с сомнением.
– Право ликтора, сказала я. Не искусство ликтора, капитан…
– Маршал, – поправила Агламена, – но до отставки я была капитаном.
– Территориальные формирования?
– Ударная группа, за грехи мои.
– Для щегла ты выглядишь слишком разумной, – сказала Пирра как можно обаятельнее, и старая солдатка издала звук, бывший в близком родстве со смехом.
– С детства этого слова не слышала. – А потом Агламена ощетинилась, как будто расслабилась слишком сильно: – Ты можешь нас спасти или нет?
– Возможно, если ты пропустишь нас к камню.
– Но где Преподобная дочь, которую мы считаем святой и ликтором? Зачем вам Гробница?
В голосе Пирры уже не было улыбки, она говорила примерно как Ценой страданий по рации.
– Капитан, возможно, ты меня поймешь, если я скажу, что это дело императорской разведки.
Но это лишь снова рассмешило Агламену – на этот раз смех был горький.
– Ну уж нет, не надо мне тут про разведку, юная ты дура. В Девятом доме бюро не любят. Когда они приходили к нам последний раз, тридцать лет назад, мы выкинули их в одиннадцати часах от тюрьмы с запасом воздуха на десять часов и велели поторопиться.
Агламена посмотрела на Нону. Нона снова почувствовала себя несчастной, у нее горели щеки, под рубашкой она вся сопрела. Солдатка посмотрела на нее мрачно, как на чужую, и добавила:
– Заноси ее внутрь, к обогревателю. И медленно. Она замерзает.
– Нона не мерзнет, – возразила Пирра, но потом перехватила ее и другим голосом сказала: – Нона, да ты ледяная.
Прежде чем Нона смогла возразить, что на самом деле ей сейчас совсем тепло, даже жарко, Пирра двинулась в глубь зала. Зал был длинный, вытянутый и походил на склеп, украшенный ржавыми мечами. В стенных нишах валялся древний мусор и лежали длинные жуткие камни – правда, на них восседали люди в мантиях, из-за чего все происходящее имело вид пикника. Тусклые лампы были заключены в клетки, как и машины, которые она видела раньше. Свечи не горели, хотя Нона видела связки старых потекших свечей с наростами ужасного коричневатого жира, и лампы отбрасывали странные тени. Пирра тащила ее мимо удивленных скелетов и удивленных людей. Поначалу в темноте Нона приняла ходячие скелеты за худых людей и была в ужасе, увидев танцующие красные огоньки в провалах глазниц – но этот ужас ее зачаровал. Впрочем, времени все равно не было. Пирра нарушила тревожную тишину, позвав:
– Паламед… Пол!
И положила Нону рядом со светящимся красным обогревателем. От него пахло маслом и горящими волосами. Двое стариков еле успели убраться с дороги, потому что не могли перестать ей кланяться. Один поцеловал ей ботинок. Даже Кевин бы так не поступил.
– Это негигиенично, – сказала она с упреком, – там же микробы.
Но старики уже исчезли.
Ужасный Крукс тоже лежал там, продолжая бранить Пола и призывать на его голову всевозможные проклятия, которые Пол выслушивал невозмутимо. Человек ростом пониже держал нож и выглядел так, будто очень не хочет этого делать.
Нону положили на твердый холодный камень, и Пирра принялась согревать ее руки в своих. Руки Ноны стали очень бледными. Нона разглядела замешательство в форме бровей и губ Пирры. Потрогав предплечья Ноны, Пирра изменилась в лице.
– Откуда это? – Она указала на очень слабый след на предплечье Ноны, немного розоватый там, где была содрана кожа.
– Об твою молнию, – ответила Нона, а потом поняла: – Моя первая рана…
– Пол, – в отчаянии сказала Пирра, но Пол уже перешел от старика к Ноне. Он потрогал шею сзади, проверил глаза, посмотрел за ушами, ненадолго сунул палец ей в рот, ощупал подмышки. Нона отвернулась и увидела, что отвратительный старик смотрит прямо на нее, с тем же выражением мутных от боли глаз – с узнаванием. Он чего-то хотел от нее лично.
– Госпожа, – проскрипел он совсем тихо, – вы снова ушли. Моя госпожа, куда вы бежите? Вспомните катехизис и свои уроки, вспомните их хорошенько: сюда вы вернетесь из своего побега. Вам станет лучше, когда вы вернетесь. Вы помните это, Харрохак.
Нона прошептала:
– Извини, но я не Харрохак.
– Да, и ты уже говорила это раньше, – сказал старик. – Но кто ты, если не моя госпожа Харрохак?
Нона закрыла глаза. Тьма сомкнулась вокруг нее. В ней не было обогревателя, ламп, расставленных повсюду, и светильников в клетках, и толпы людей, набившейся в длинный пыльный зал. Она оказалась вне этого зала, вне огромного туннеля, она смотрела вниз на мертвенно-белую сероватую поверхность, на огромный пористый камень. Она спустилась вниз, проверила каждую пещеру и полетела по длинной центральной шахте, глубже и глубже.
Ее средние мысли заползли в ее верхние и нижние мысли. На мгновение ей показалось, что она умрет от этого.
– Там есть ящик, – сказала она, – и… в ящике есть кто-то, кто не я. Я – это я. Я не знаю, кто в этом ящике, не совсем, только – когда вы откроете его, я уйду, потому что я не смогу выжить, зная. И мне кажется, что там, в ящике, какая-то… девушка.
Лицо старика потемнело. Пол говорил:
– Механизм исцеления перестал работать. Организму не хватает… всего. Ее мозг умирает. Пара органов отказала. Множественные травмы. Очень интересно.
– Пол, – заметила Пирра, – ты как-то хреново ведешь себя с больными.
– Это интересно, но это не круто. Нона, как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – сказала Нона, – прекрасно. – Честность заставила ее добавить: – Мне тревожно и немного грустно, но хорошо. Я в порядке, а мое тело нет.
– Хорошо. Экстатический припадок. Так или иначе, она стабильна. Не регрессирует. Она не исцеляется, но и хуже ей не становится. Мы должны вернуть ее душу обратно…
– Немедленно, – закончила Пирра.
– Пять минут назад желательно, – сказал Пол.
Нона протянула руку и нащупала запястье Камиллы, запястье руки, которую она так сильно любила, которая купала ее и переворачивала для нее страницы журналов, кормила ее едой, которую Нона не хотела есть. Она посмотрела в лицо ушедшей женщины, которое та делила с мужчиной, которого тоже уже не было, лицо, отданное кому-то другому.
– Чем дальше я возвращаюсь, чем дальше мне придется вернуться… Это причиняет ей боль. Она не создана для этого. Она не в той форме.
– Не надо говорить. Не напрягайся, – велел Пол, но Нона не хотела, чтобы ее перебивали.
– Возможно, я не смогу тебе помочь, когда… я вернусь, – сказала она, не совсем понимая слово «я», – я стану другой. Я буду помнить все. Я запомню то, что пытаюсь забыть. Паламед… я не буду любить его. Я не буду любить Камиллу, или Пирру, или Табаско, или даже Лапшу. Я ничего не буду любить. Я не буду знать как. Я вообще не буду собой, или… я буду той, кто знает, а это знание будет означать, что я не Нона, а кто-то другой.