[184]. Самому же журналисту тогда не удалось взять интервью у главаря террористов; ему заявили, что Бараев отдыхает.
Возможно, террорист действительно отдыхал; пока все шло по плану, и особенно волноваться было не о чем. Российские СМИ исправно делали включения от захваченного театрального центра, нагнетая панику, штурма в ближайшее время, по всей видимости, ожидать не следовало.
Можно было и отдохнуть.
Но заместитель Бараева Абу-Бакар отдыхать пока не собирался. То, что снаружи здания все шло по плану, было приятно, но не отменяло необходимости работать внутри здания. В первые часы после захвата здания мюзикла террористы не обращали особого внимания на заложников — у них имелось множество более приоритетных задач. Заложников лишь попытались разделить по половому признаку, но до конца эту акцию не довели. Позднее из общей массы выделили еще иностранцев, которых посадили отдельно; все эти мероприятия, по всей видимости, были больше направлены на внешнее потребление.
"Наглядная агитация" террористов помимо оружия и взрывчатки исчерпывалась двумя вывешенными на сцене и на балконе черными флагами с ваххабитскими надписями.
Подкармливали заложников минералкой и соками из буфета, время от времени бросали в зал шоколадки и жвачки. Естественные нужды заложникам партера было приказано справлять в оркестровой яме, а сидевшим на втором этаже — в ближайшем туалете; решение это продиктовано, по-видимому, было исключительно прагматичными соображениями: террористов было слишком мало, чтобы конвоировать заложников в настоящие туалеты. (Самим заложникам, естественно, объяснили это по-другому: дескать, пути к туалетам простреливаются снайперами российских спецслужб, и мы вас спасаем от них. Заложники поневоле верили этой лжи.)
Этим мероприятия террористов по отношению к заложникам в первую ночь фактически и исчерпывались.
К утру 24 октября, когда террористы наконец уверились в том, что плотно контролируют захваченный театральный центр, они начали "работать" с заложниками. В свое время поведение заложников во время налета отряда Басаева на Буденновск было детально изучено специалистами, и террористы с этими исследованиями, по всей видимости, были хорошо знакомы.
"В ситуации заложничества среди захваченных людей наблюдалось поведение трех типов. Первый тип — это регрессия с "примерной" инфантильностью и автоматизированным подчинением, депрессивное переживание страха, ужаса и непосредственной угрозы для жизни. Это апатия в ее прямом, немедленном виде. Второй тип — это демонстративная покорность, стремление заложника "опередить приказ и заслужить похвалу" со стороны террористов. Это уже не вполне депрессивная, а скорее стеническая активно-приспособительная реакция. Третий тип поведения — хаотичные протестные движения, демонстрация недовольства и гнева, постоянные отказы подчиниться, провоцирование конфликтов с террористами.
Понятно, что разные типы поведения наблюдались у разных людей и вели к разным исходам ситуации для них. Третий тип отличал одиноких людей, мужчин и женщин с низким уровнем образования и способностью к рефлексии. Второй тип был типичен для женщин с детьми или беременных женщин. Первый тип был общим практически для всех остальных заложников"[185].
С течением времени, однако, поведение заложников изменялось. В Буденновске на третий день заложники, например, уже просто не могли выносить неопределенности и начали выходить из-под контроля. Тогда это обернулось пользой для террористов — не успевшие подготовиться спецназовцы были вынуждены пойти на штурм, обернувшийся неудачей, соглашением властей на условия террористов и в конечном итоге триумфальным возвращением Басаева в Чечню.
Но рейд Басаева, как уже говорилось, был импровизацией; захватившие театральный центр на Дубровке террористы и те, кто разрабатывал их действия, вовсе не собирались идти на риск. Заложников предполагалось удерживать максимум неделю, и необходимо было, чтобы они оставались полностью контролируемыми.
Поэтому террористы начали "работать" с заложниками, и работать достаточно профессионально. Ранним утром 24 октября на сцену вышел Абу-Бакар. В полной тишине (заложники еще дремали) он затянул молитву. "Пел красиво, и от этого было еще страшнее, — вспоминала Татьяна Попова. — Затем, поставив в углу сцены автомат, упал на колени и долго на него молился. Вечером "арию" исполнял другой боевик. В ярком красном свитере, стоя на краю балкона, он, как кликуша, выводил свои песнопения, глядя сверху вниз на уже изможденных до крайности людей"[186].
Время от времени террористы включали кассеты с песнями на чеченском и русском языке. Время от времени они стреляли в воздух — также с целью психологического давления на заложников. "Мы боялись, что они поймут, где, собственно, находятся, и включат эту музыку со звукорежиссерского пульта, — вспоминали сотрудники мюзикла. — Семь киловатт все же у нас на "Норд-Осте". Лучший звук был в Москве"[187]. Включить свои песнопения на полную мощность террористы, к счастью, не догадались.
В совокупности с невозможностью двигаться эти песнопения действовали крайне угнетающе. "Нам они спать не давали, нас они изматывали. Изматывали музыкой, светом. "Так не сиди, сиди ровно" и так далее, и тому подобное, — рассказывала сотрудница "Интерфакса" Ольга Черняк. — Перемещаться фактически только до туалета. Музыка их — мусульманская. Кассеты у них были. Сами они, это мужики, спали по часам. Притащили откуда-то матрасы… Они не изматывались, они нас изматывали, подавляли волю"[188].
Пропаганда, что ни говори, была действенной. "У меня было ощущение, что, может быть, от голода у меня едет крыша", — признался впоследствии другой заложник[189]. Подобное впечатление складывалось у многих людей, сидевших в зале. "В те первые сутки доминирующим было ощущение какого-то театра абсурда… Все это оружие — автоматы, пистолеты, мины, гранаты, все эти выстрелы над головой по делу и без дела, все эти гортанные крики "братьев" и "сестер", лозунги непонятно о чем, требования явно нереальные, непонятно от кого исходящие; беспрерывный свет сутками, странные для нас песнопения на русском и нерусском (и уж лучше — пусть на нерусском, потому что, когда понимаешь, о чем поют, ощущение бреда возрастает многократно); все эти ритуальные поклоны автомату Калашникова модернизированному, поклоны-молитвы нарочитые, на сцене…"[190]
Психологическое подавление заложников явно было одним из приоритетных направлений деятельности террористов; делалось это так эффективно, что впоследствии некоторые специалисты-психологи даже предположили, что к заложникам были применены методы зомбирования. "За счет острой стрессовой ситуации, — считают они, — длительной гиподинамии, лишения сна, воздействия музыки и целевого поведения террористов состояние заложников было доведено до состояния, близкого к гипнотическому трансу. По всей видимости, террористы имели об этом весьма четкие представления и грамотно выполняли полученные инструкции"[191]. Рассказы многих заложников, впрочем, свидетельствуют, что эта цель террористов не была достигнута в полной мере; однако то, что она преследовалась, представляется весьма вероятным.
Главным было то, что люди, попавшие в настолько стрессовую ситуацию, легко поддавались внушению; террористы этим, естественно, воспользовались в полной мере. На вопросы заложников они старались отвечать максимально сдержанно и спокойно; кое-кто, однако, заметил, что иногда террористам хотелось вести себя более жестоко, но пока это было запрещено. Абу-Бакар, усевшись на краю сцены, разъяснял подходившим к нему заложникам, что "все будет хорошо". "Я была свидетельницей вообще феноменального разговора, — вспоминает Татьяна Попова, — когда к нему подошла молоденькая девушка и спросила:
— Можете вы меня отпустить покурить?
На что последовал мягкий ответ:
— Ну зачем тебе курить? Ты такая молоденькая… К тому же будущая мама. Нет, тебе курить не надо. Не пущу я тебя. Иди на место, отдыхай…"[192]
Террористки, сидевшие среди зрителей, также разъясняли "линию партии". "Послушать их, так просто бабы несчастные, у которых из-за войны жизнь пошла наперекосяк. Одна из них, примерно лет тридцати, рассказывала, как после артиллерийского обстрела детей собирала по кусочкам, чтобы похоронить. Сестру у нее убило фугасом, когда та случайно вышла на улицу… Настроение менялось часто: то нормально разговаривает, то вдруг со злобой в голосе заявляет: "Пусть нас, скорее всего, здесь ждет смерть, но я понимаю, что это все, что я могу сделать для себя и своего народа". Говорит и смотрит в одну точку, как зомбированная. И подтекст очевиден: мы пришли, чтобы теперь разорвать в клочья вас и ваших детей"[193].
"Я все время старался подойти к женщине, которая сидела на "главном детонаторе", — описывал ситуацию один из заложников. — Беседовал с ней в общей сложности часов пять. О жизни, о погибшем муже, о Коране, о том, как ведется счет прегрешениям и достойным поступкам, — словом, обо всем понемногу. Она мне даже написала на клочке бумаги заветные слова, которые я должен был произнести перед смертью"[194].
В какой-то мере рядовые террористы были искренни; простые люди, оболваненные соответствующей пропагандой и жестко контролируемые командирами, некоторые из них все же сохранили в своей душе проблески человечности и даже какой-то детской наивности. "Жалко, что вы не досмотрите спектакль, — сказала заложнице Ирине Филипповой одна из террористок, — там только все началось, самое интересное в конце". Террористами не рождаются; многие из тех, кто захватил здание московского мюзикла, выросли в криминальном хаосе, обрушившемся на страну после развала Советского Союза, — и, как и многим другим людям, больше всего им хотелось вернуться в то далекое время, когда "только все началось".