– Ты мне больше нравишься как сейчас, – сказал я. И это была правда. С длинными волосами, насколько я помнил, она казалась мне обычной хорошенькой девчонкой. А теперь жизнь так и била из нее – она походила на выпорхнувшую из гнезда весеннюю птицу. Глаза ее жили на лице отдельно: радовались, смеялись, сердились, изумлялись и смирялись. Я давно не видел настолько живого лица и разглядывал его с восхищением.
– Ты серьезно?
Я кивнул, не отрываясь от салата.
Она снова надела очки и посмотрела на меня сквозь черные стекла.
– Слушай, ты же не врешь, правда?
– Ну, стараюсь быть честным человеком.
– Хм.
– А почему ты носишь такие темные очки? – спросил я.
– Без волос мне вдруг стало очень неуютно. Будто меня голой выбросили в толпу. Никак не могла успокоиться, и стала носить очки.
– Вон в чем дело, – сказал я. Она с интересом следила за тем, как я доедаю омлет. – Тебя там не потеряют? – спросил я, показав на ее спутников.
– В общем-то, нет. Принесут еду – вернусь. Может, я мешаю тебе есть?
– Так ведь я уже доел, – сказал я и, видя, что она не собирается возвращаться за свой столик, заказал кофе. Хозяйка унесла тарелки и поставила мне сахар и сливки.
– А почему ты на лекции не отозвался на перекличке? Твоя же фамилия – Ватанабэ? Ватанабэ Тоору.
– Да.
– Тогда почему ты промолчал?
– Сегодня не хотелось отвечать.
Она сняла очки, положила их на стол и впилась в меня взглядом, будто заглядывая в клетку с редкими животными.
– «Сегодня не хотелось отвечать», – повторила она. – Ты говоришь, как Хамфри Богарт. Спокойно и уверенно.
– Да ну? Я обычный. Таких, как я – пруд пруди.
Хозяйка принесла мне кофе. Сахар и сливки я добавлять не стал, а принялся отхлебывать его мелкими глотками.
– Ого. Ты тоже пьешь без сахара и сливок.
– Просто не люблю сладкое. Ты меня с кем-то путаешь.
– Почему ты такой загорелый?
– Две недели путешествовал пешком. То там, то здесь. Брал с собой рюкзак и спальник. Вот и загорел.
– И где бывал?
– От Канадзавы до полуострова Ното, и дальше до Ниигаты.
– Один?
– Да, – ответил я. – Но иногда случались попутчики.
– Как романтично. Познакомиться в пути с девчонкой…
– Романтично? – воскликнул я. – Слушай, ты явно заблуждаешься. Где и как может человек со спальником за спиной и густой щетиной попасть в романтичную ситуацию?
– А ты всегда путешествуешь один?
– Да.
– Любишь одиночество? – спросила она, подпирая руками щеки. – В одиночку путешествуешь, в одиночку ешь, сидишь на занятиях в стороне от всех.
– Я не люблю одиночество. Просто не завожу лишних знакомств, – сказал я. – Чтобы в людях лишний раз не разочаровываться.
Она зажала зубами дужку очков и сухо повторила:
– «Я не люблю одиночество. Просто не терплю разочарований». Когда соберешься писать мемуары, реплика придется кстати.
– Спасибо.
– Любишь зеленый цвет?
– С чего ты взяла?
– На тебе зеленая тенниска. Потому и спрашиваю, любишь зеленый или как?
– Да, в общем-то, нет. Мне все равно.
– «Да, в общем-то, нет. Мне все равно», – опять повторила она мои слова. – Мне очень нравится, как ты говоришь. Будто красиво штукатуришь стену. Кто-нибудь тебе говорил? Такое?
– Нет, – ответил я.
– Меня зовут Мидори[17]. Но зеленый цвет совсем не к лицу. Странно, да? Тебе не кажется, что это несправедливо? Словно проклята на всю жизнь… Знаешь, мою старшую сестру зовут Момоко. Чудное имя, правда?
– И ей идет розовый[18]?
– Еще как. Будто рождена носить все розовое. Видишь, какая несправедливость?
На ее стол принесли еду, и парень в полосатом пиджаке позвал:
– Эй, Мидори, иди есть.
Она повернулась и жестом показала, что поняла.
– Слушай, ты лекции конспектируешь? По «Истории театра II»?
– Да, а что?
– Будь другом, дай списать? Я пропустила две, а в той группе у меня знакомых больше нет.
– Бери, конечно. – Я достал из сумки тетрадь, проверил, нет ли там лишних записей, и передал Мидори.
– Спасибо. Ватанабэ, а ты послезавтра пойдешь в институт?
– Пойду.
– Тогда приходи сюда в двенадцать. Верну тетрадь, заодно угощу тебя обедом. Пищеварение не расстроится, если будешь есть не один?
– С какой стати? – сказал я. – Только не нужно благодарностей. За какой-то конспект.
– Ладно тебе. Я люблю благодарить людей. Ну как, идет? Ты не записал. Не забудешь?
– Не забуду. Послезавтра в двенадцать встречаемся с тобой здесь.
Из-за спины раздалось:
– Эй, иди скорей, а то все остынет.
– Ты давно научился так говорить? – не реагируя на зов, спросила Мидори.
– Наверное, да. Я сам не обращал на это внимания, – ответил я. И действительно, она сказала мне об этом первой.
Мидори о чем-то задумалась, но вскоре улыбнулась, встала и пошла за свой стол. Когда я проходил мимо, она помахала мне. Остальные трое лишь скользнули по мне взглядами.
В среду в двенадцать Мидори в ресторане не появилась. До ее прихода я решил выпить пива, но ресторанчик начал заполняться публикой, и пришлось заказать еду и поесть одному. Когда я закончил, было уже двенадцать тридцать пять, но она так и не пришла. Я расплатился, вышел на улицу и сел на каменную лестницу к маленькому храму, чтобы развеять пивной хмель, а заодно подождать Мидори до часу, но все было тщетно. Так и не дождавшись, я вернулся в институт, почитал в библиотеке книгу, а в два часа пошел на семинар по немецкому.
После занятий зашел в учебный отдел, проверил журнал посещаемости и нашел в группе «История театра II» ее имя. Студентка по имени Мидори была только одна – Мидори Кобаяси. Затем я нашел в картотеке студентов 1969 года поступления карточку на имя «Кобаяси Мидори» и записал ее адрес и номер телефона. Она жила в районе Тосима, в частном доме. Я пошел к автомату и набрал номер.
– Алло, «Книжный магазин Кобаяси».
– Извините, можно позвать Мидори?
– Нет, ее сейчас нет.
– Она в институте?
– Кажется, в больнице. А кто говорит?
Я, не называя себя, вежливо попрощался и повесил трубку. В больнице? У нее травма? Или заболела? Однако в мужском голосе не чувствовалось тревоги: «Кажется, в больнице». Такой тон, будто больница – часть ее жизни. Прозвучало непринужденно, вроде «пошла за рыбой в лавку». Я задумался, но потом все надоело, и я вернулся в общагу и завалился на кровать с «Лордом Джимом» Джозефа Конрада, которого накануне взял почитать у Нагасавы. Дочитав последние главы, я пошел вернуть ему книгу.
Нагасава как раз собирался идти на ужин, и я составил ему компанию.
– Ну и как МИДовский экзамен? – поинтересовался я. В августе проводилась вторая ступень экзамена на высший разряд в МИД.
– Обычно, – ответил Нагасава как ни в чем не бывало. – Сдается очень просто. Коллективная дискуссия или там собеседование… девчонку прибалтываешь точно так же.
– Ну то есть, все в порядке? – спросил я. – А когда результаты?
– В начале октября. Если пройду, с меня ресторан.
– Интересно, что это такое – «вторая ступень экзамена на высший разряд в МИД»? Наверное, все такие же умные, как и ты?
– Ерунда. Почти все – болваны. А если не болваны, то дегенераты. Девяносто пять процентов стремящихся стать чиновниками – отребье. Я не вру. Они читать-то толком не умеют.
– Тогда зачем ты поступаешь в МИД?
– По разным причинам, – ответил Нагасава. – Например, мне нравится работа за границей и так далее. Но самое главное – я хочу проверить свои силы. А если проверять, то на высшем уровне. Ну, то есть, на государственном. Докуда я смогу подняться в таком огромном чиновничьем аппарате, как МИД. На что у меня хватит сил. Понимаешь?
– Со стороны похоже на игру.
– Это игра и есть. У меня нет стремления к власти или деньгам. Нет, правда. Может, конечно, я ничтожный и своенравный, но не так, чтобы очень. Как говорится, я – сама беспристрастность и бескорыстие. При этом, человек любопытный. И хочу попробовать на зуб этот бескрайний и жестокий мир.
– И у тебя нет идеалов?
– Куда там? – воскликнул он. – Они и по жизни-то не нужны. Ведь требуются не идеалы, а норма действий.
– Но многие живут иначе, – возразил я.
– Тебе не нравится жить, как я?
– Да при чем тут? – запротестовал я. – Ни то и ни другое. Ведь так? Это не я поступаю в Токийский университет. Не я сплю с понравившимися девчонками, когда заблагорассудится. Не у меня подвешен язык. Не на меня все обращают внимание. У меня и девчонки своей даже нет. О чем можно мечтать, окончив филфак второсортного частного института? Что ты на это скажешь?
– То есть, ты завидуешь моей жизни?
– Нет, не завидую, – ответил я. – Я для этого слишком привык к себе. И, если честно, мне безразличны и Токийский университет, и МИД. Я завидую тебе только в одном: что у тебя такая классная подруга – Хацуми.
Он какое-то время ел молча.
– Знаешь, Ватанабэ, – заговорил Нагасава после еды, – мне кажется, мы с тобой где-нибудь встретимся лет этак через десять-двадцать. Что-то сведет нас вместе…
– Ну, ты прямо по Диккенсу говоришь. – Меня даже смех разобрал.
– Точно, – засмеялся и он. – Однако мои предчувствия часто сбываются.
После еды мы пошли чего-нибудь выпить в соседний бар. И просидели там до девяти вечера.
– Скажи, а какая у тебя норма действий? – спросил я.
– Ты что, шутишь?
– Не шучу. Мне интересно.
– Быть джентльменом.
Я не засмеялся, но чуть не упал со стула.
– Джентльменом – в смысле, как те джентльмены?
– Именно. Те джентльмены.
– А что это значит – быть джентльменом? Расскажи, если есть какие-нибудь правила.
– Делать не то, что тебе хочется, а то, что ты должен.
– Ты – самый странный человек из всех, кого я встречал до сих пор.