– Нет, просто звонила.
– А-а, – сказал я.
– Что значит «а-а»?
– Ничего. Просто вырвалось. Как у тебя – больше ничего не сгорело?
– Да, повеселились тогда. Почти ничего не пострадало, а дыма на несколько пожаров. Ничего так себе, – сказала Мидори и опять несколько раз жадно отхлебнула воды. А когда отдышалась, серьезно уставилась на меня. – Послушай, Ватанабэ, что с тобой? Что у тебя с лицом? Даже зрачки какие-то чужие…
– Вернулся из похода, немного устал. Так, ничего особенного.
– У тебя такой взгляд, будто ты видел призраков.
– А-а, – снова сказал я.
– У тебя есть после обеда занятия?
– Немецкий и религиоведение.
– Может, прогуляешь?
– Немецкий не получится – сегодня контрольная.
– Во сколько закончится?
– В два.
– Тогда давай потом съездим в город, где-нибудь выпьем?
– С двух часов? – спросил я.
– Иногда можно. Ты весь какой-то заторможенный. Выпьем, придешь в себя. Я тоже хочу с тобой выпить, чтобы взбодриться. Ну, идет?
– Идет, – вздохнул я. – Жду тебя в два во дворе филфака.
После пары немецкого мы сели в автобус и поехали на Синдзюку. Зашли в «DUG» на подземном этаже за книжным магазином «Кинокуния» и выпили по две водки с тоником.
– Иногда захожу сюда. Хоть и рано, но здесь не бывает никаких угрызений совести.
– Часто пьешь с обеда?
– Иногда, – болтая оставшийся в стакане лед, ответила Мидори. – Если в окружающем мире становится невыносимо, прихожу сюда выпить водки с тоником.
– И что, этот самый окружающий мир так невыносим?
– Иногда, – повторила Мидори. – У меня куча проблем.
– Например?
– Дом, парень, сбой в месячных… в общем, разные.
– Еще по стаканчику?
– Конечно.
Я поднял руку, подозвал официанта и заказал еще две порции.
– Помнишь, в то воскресенье я тебя поцеловала? – спросила Мидори. – Я подумала… как было хорошо… очень.
– Ну и хорошо.
– «Ну и хорошо», – повторила Мидори. – Нет, все-таки, у тебя странная манера речи.
– Разве?
– Это к слову. Я думала. Про тот день. Неплохо, если бы то был мой первый в жизни поцелуй с парнем. Если б я могла сама составлять свою жизнь из фрагментов, сделала бы этот поцелуй первым. Непременно. И жила бы потом, размышляя вот так: «Что сейчас делает Ватанабэ, с которым я впервые в жизни поцеловалась на чердаке?» Даже сейчас, когда мне уже шестьдесят четыре. Разве не прекрасно?
– Прекрасно, – ответил я, вынимая из скорлупы фисташки.
– Слушай, почему ты такой рассеянный? Уже второй раз спрашиваю.
– Видимо, еще не вписался в этот мир, – немного подумав, ответил я. – Иногда мне кажется, что здесь – ненастоящий мир. И люди, и окружающий пейзаж – ненастоящие.
Мидори оперлась одной рукой о стойку бара и посмотрела мне в лицо.
– По-моему, у Джима Мориссона были такие слова. «People are strange when you are a stranger»[34].
– «Пи-ис», – сказала Мидори.
– «Пи-ис».
– Поехали со мной в Уругвай? – продолжала Мидори. – Бросим все – любимых, семью, институт…
– Неплохая мысль, – рассмеялся я.
– Тебе не кажется прекрасным все бросить и уехать туда, где никто тебя не знает? Иногда ведь так и хочется сделать. Нестерпимо хочется. Поэтому если ты меня увезешь куда-нибудь далеко, нарожаю тебе крепких, как бычки, малышей. И все будем жить счастливо. Кататься по полу.
Я рассмеялся и допил третью водку с тоником.
– Или ты не хочешь крепких, как бычки, малышей и кататься по полу?
– Интерес испытываю великий. И хочу посмотреть, какие они, – ответил я.
– Ну и ладно, раз не хочешь, – жуя фисташки, сказала Мидори. – Мне-то что? Выпиваю в такую рань, несу всякую чушь. Придет же в голову – все бросить и куда-нибудь уехать… Ну, и что там будет, в этом Уругвае, кроме ослиного дерьма?
– Пожалуй, ты права.
– Вокруг сплошное ослиное дерьмо. Останешься здесь, поедешь туда… Мир – сплошь ослиное дерьмо. На, дарю эту каменную, – протянула мне Мидори фисташку с такой твердой скорлупой, что я с трудом справился. – Но в прошлое воскресенье мне полегчало. На пожар посмотрели, выпили, песен погорланили. Давно я так не расслаблялась. Еще бы – все от меня чего-то требуют. Стоит с кем-нибудь увидеться, и начинается: одному – то, другому – это. По крайней мере, тебе от меня ничего не нужно.
– Я не настолько хорошо тебя знаю, чтоб вымогать.
– То есть, узнаешь лучше – тоже начнешь? Как и все остальные?
– Не исключено, – сказал я. – В реальном мире многие живут вымогательством.
– Но ты этого делать не станешь. Мне так почему-то кажется. В вымогательстве я – большой специалист. Ты не из той породы, поэтому мне с тобой спокойно. Знаешь, в мире немало людей, которые любят, чтобы у них вымогали, и вымогают сами. А когда начинается суета, поднимают шум. Им это нравится. А мне – нет. Маются, понимаешь, от безделья.
– Слышь, а ты, например, что-нибудь вымогаешь? Ну, или там… может, что у тебя?
Мидори сунула в рот льдышку и пососала ее.
– Хочешь меня поближе узнать?
– Есть интерес. Небольшой.
– Послушай, я задала вопрос: «Хочешь меня поближе узнать?» Тебе не кажется, что ответ не в тему?
– Хочу поближе узнать. Тебя, – сказал я.
– Серьезно?
– Серьезно.
– Даже если потом захочется отвести глаза?
– Что, такая страшная?
– В каком-то смысле, – сказала Мидори и нахмурилась. – Хочу еще выпить.
Я подозвал официанта и заказал по четвертой порции. Пока не принесли выпивку, Мидори сидела, облокотившись на стойку бара. Я молча слушал «Honeysuckle Rose» Телониуса Монка. В баре было еще пять-шесть посетителей, но выпивали только мы. От аромата кофе в полумраке бара было интимно.
– Ты свободен в следующее воскресенье?
– Я тебе уже говорил, что по воскресеньям всегда свободен. До шести часов, когда мне на работу.
– Тогда поедешь со мной?
– Хорошо.
– Я заеду за тобой в общежитие. Время точно сказать не могу. Ничего?
– Без проблем, – ответил я.
– Знаешь, Ватанабэ, что мне сейчас хочется сделать?
– Даже представить себе не могу.
– Завалиться в мягкую постель, это во-первых, – сказала Мидори. – Мне хорошо, я пьяная, вокруг нет ослиного дерьма, а рядом лежишь ты. И медленно меня раздеваешь. Очень нежно. Как мать раздевает своего ребенка. Аккуратно.
– А-а, – сказал я.
– Мне какое-то время так хорошо, что я лежу и кайфую. Но вдруг прихожу в себя и кричу: «Перестань, Ватанабэ! Ты мне нравишься, но у меня сейчас другой парень, и я так не могу. Я в этом смысле строгая. Поэтому отстань. Прошу тебя». Но ты не отстаешь.
– Я отстану.
– Знаю. Но это же вымышленная сцена. Поэтому пусть будет так, – продолжала Мидори. – И ты показываешь мне. Его. Который встал. Я закрываю глаза, но вскользь замечаю все равно. И говорю: «Нет. Я серьезно – нет. Такой большой и толстый не войдет».
– Не такой у меня и большой. Обычный.
– Ладно. Какая разница? Это же фантазия. Вдруг твое лицо становится печальным, и ты говоришь: «Мне жаль тебя. Давай пожалею. Ну, не плачь, не плачь. Бедный ребенок».
– То есть, этого тебе сейчас хочется больше всего?
– Да.
– Ну-ну.
Выпив по пять стаканов водки с тоником, мы собрались уходить. Я хотел было заплатить, но Мидори шлепнула меня по руке, вынула из портмоне десятитысячную купюру без единой морщинки и заплатила по счету.
– Ладно тебе. Я как раз получила за одну работу. К тому же, приглашала я, – сказала она. – Конечно, если ты состоятельный фашист и не терпишь, когда женщина угощает, тогда другое дело.
– Я так не думаю.
– К тому же, я тебе не дала.
– Потому что большой и толстый?
– Да, – сказала Мидори. – Потому что большой и толстый.
Мидори захмелела, оступилась, и мы чуть не покатились кубарем с лестницы. Когда мы вышли на улицу, голубое небо застилали тонкие облака, город нежно окрашивали лучи заходящего солнца. Мы немного побродили по городу, и между делом Мидори сказала, что хочет полазать по деревьям. На Синдзюку подходящих на нашлось, а парк Синдзюку-Гёэн уже был закрыт.
– Жаль, – сказала она. – Я так люблю лазать по деревьям.
Мы шли и по дороге покупали то, что приглянется нам на витринах. Город перестал выглядеть неестественным, как раньше.
– Благодаря тебе я, кажется, постепенно привык к этому миру.
Мидори остановилась и посмотрела мне в глаза.
– Точно. Зрачки прояснились. Видишь – поведешься со мной, и сколько хорошего сразу.
– Верно.
В полшестого Мидори сказала, что ей нужно готовить ужин, и засобиралась домой. Я ответил, что тогда поеду на автобусе в общагу. Проводил ее до вокзала Синдзюку, и мы расстались.
– Знаешь, чего я сейчас хочу? – спросила перед расставанием Мидори.
– Даже не представляю, о чем ты можешь подумать.
– Хочу, чтобы нас с тобой поймали пираты, раздели догола, прижали лицом друг к другу и связали веревкой.
– Почему именно так?
– Это – странные пираты.
– Думаю, не более чем ты, – заметил я.
– И, сказав, что через час скинут в море, они бросили нас прямо в таком виде в трюм: мол, наслаждайтесь вдоволь.
– И что?
– Ну мы и наслаждались вдоволь целый час: катались, прижимались друг к другу…
– И этого тебе хочется больше всего?
– Да.
– Ну-ну…
В воскресенье Мидори приехала за мной в полдесятого. Я только проснулся и даже еще не умывался. Кто-то постучал в дверь и крикнул:
– Эй, Ватанабэ, к тебе какая-то девчонка.
Я спустился в вестибюль и увидел, как одетая в невероятно короткую джинсовую юбку Мидори сидит, закинув ногу на ногу, на стуле в коридоре и зевает. Проходившие на завтрак общажные жители бросали косые взгляды на ее ноги. И в самом деле ноги красивые.
– Я, наверное, рано? – спросила Мидори. – Ты еще спал?
– Подожди минут пятнадцать. Я сейчас быстро умоюсь и побреюсь.
– Подождать-то я подожду. Только все таращатся на мои ноги.