– Еще бы. Прийти в мужское общежитие в короткой юбке. Ясно дело, все будут таращиться.
– Ну и ладно. На мне сегодня жутко хорошенькие трусики. Розовые с красивыми кружевами. Воздушными.
– Этого еще не хватало, – вздохнул я. Вернувшись в комнату, я как можно скорее умылся и побрился. Надел поверх синей рубашки на кнопках серый твидовый пиджак, спустился и увел Мидори от общаги подальше. Меня прошиб холодный пот.
– Скажи, все, кто здесь живут, дрочат? – спросила Мидори, бросая взгляд на общежитие.
– Наверное.
– А о чем они думают в это время? О девчонках?
– Пожалуй, да, – ответил я. – Вряд ли кто-нибудь станет дрочить, думая о котировке акций, спряжении глаголов или Суэцком канале. Скорее всего, думают о девчонках.
– О Суэцком канале?
– Например.
– Значит, думают о конкретных девчонках?
– Думаю, тебе лучше об этом спросить у своего парня, – сказал я. – С какой это стати я должен в воскресенье с утра объяснять тебе такие вещи?
– Просто хочу знать, – ответила она. – К тому же, он жутко разозлится, если я спрошу у него такое. Потому что девушкам такими вещами интересоваться неприлично.
– Трезвый подход.
– Но я все равно хочу знать. Из чистого любопытства. Ну, скажи: думают о конкретных девчонках, когда дрочат?
– Думают. Как минимум, я – думаю. Про других ничего сказать не могу. – Я капитулировал.
– А про меня ты во время этого думал? Только честно? Я не обижусь.
– Нет. Если честно.
– Почему? Я непривлекательная?
– Да нет. Ты привлекательная, хорошенькая, и тебе идет такой зажигательный характер.
– Тогда почему ты не думаешь обо мне?
– Во-первых, я считаю тебя своим другом, и не хочу вовлекать в эти дела. В эти сексуальные фантазии. Во-вторых…
– У тебя есть человек, о котором ты думаешь?
– Да.
– Ты даже в этом смысле порядочный, – сказала Мидори. – Мне в тебе это очень нравится. Но… ты можешь хотя бы разок вывести меня на сцену? Этих своих сексуальных фантазий? Или сумасбродных химер? Я хочу там появиться хоть мимолетом. Прошу тебя, как друга. Я ведь не могу попросить об этом кого-нибудь другого. Так и сказать: «Сегодня, когда будешь дрочить, подумай обо мне, пожалуйста!» Тебя могу именно потому, что мы – друзья. А потом расскажешь, как все прошло. Как там было.
Я вздохнул.
– Но не вздумай вставлять. Мы ведь друзья. Только не вставляй, а в остальном… делай, что хочешь. И думай, что хочешь…
– Не знаю. Мне никогда не приходилось действовать с такими ограничениями.
– Ну что – подумаешь?
– Посмотрю.
– Только это… Ватанабэ, не считай меня развратницей, сексуально неудовлетворенной или провокаторшей. Просто мне это жутко интересно и жутко хочется знать. Ты же помнишь, я росла среди одних девчонок в женской школе. И хочу знать, о чем думают парни, как устроено их тело. Причем, не по женским журналам, а на конкретных примерах.
– «На конкретных примерах»… – в отчаянии буркнул я.
– Но стоит мне что-нибудь спросить или сделать, как у моего парня портится настроение и он злится. Говорит, что я – развратница, больная на всю голову. Никак не соглашается на оральный секс. А мне так хочется попробовать.
– Хм…
– Ты как – не против орального секса?
– Не против, в общем-то.
– Скорее нравится?
– Скорее нравится, – ответил я. – Но давай поговорим об этом в другой раз. Не хочется этим прекрасным утром убивать время разговорами о мастурбации и оральном сексе. Давай поговорим о другом. Твой парень учится в нашем институте?
– Нет. Конечно, в другом. Мы познакомились в одном кружке еще в старших классах. Я училась в женской школе. Он – в мужской. Такое часто бывает: совместные концерты, ну, сам знаешь. А сблизились уже после школы. Эй, Ватанабэ!
– Что?
– Ну, правда, хотя бы разок… подумай обо мне?
– Попробую. В следующий раз, – смиренно ответил я.
Мы сели в электричку и поехали до Очяно-мидзу. Я еще не завтракал, поэтому купил и съел тонюсенький сэндвич в вокзальном кафетерии. Выпил кофе, похожий по вкусу на вареную типографскую краску. Воскресное утро, поэтому электричка оказалась битком набита семьями и парочками. Все куда-то ехали. По вагону сновали с бейсбольными битами мальчишки в одинаковой форме. Некоторые девушки были в мини-юбках, но не таких коротких, как у Мидори. Она свою то и дело одергивала. Несколько мужчин поглядывали на ее бедра и, видимо, не могли оторваться. Мидори, как мне показалось, не обращала на это внимания.
– Знаешь, что мне сейчас хочется больше всего? – тихо спросила Мидори в районе станции Ичигая.
– Представить себе не могу, – ответил я. – Об одном прошу – только не в электричке, а? Услышат.
– Жалко. А я такое подумала… На этот раз, – грустно сказала она.
– Кстати, зачем мы едем на Очяно-мидзу?
– Иди за мной, сам увидишь.
Окрестности Очяно-мидзу кишели школьниками средних и старших классов. То ли у них были пробные экзамены[35], то ли подготовительные курсы. Мидори левой рукой прижимала к себе сумочку, а правой держала за руку меня. И проворно ныряла сквозь толпы школьников.
– Скажи, Ватанабэ, ты можешь четко объяснить мне разницу между сослагательным наклонением настоящего и прошедшего времени в английском? – ни с того, ни с сего спросила она.
– Думаю, что да.
– Тогда скажи: это как-нибудь может пригодиться в повседневной жизни?
– В повседневной жизни – в общем-то, нет, – ответил я. – Но, думаю, если рассуждать о конкретной пользе, это неплохая тренировка для систематического восприятия разных вещей.
Некоторое время Мидори с серьезным видом обдумывала мои слова.
– А ты крут… – сказала она. – Я до сих пор даже представить себе такое не могла. Лишь рассуждала, зачем нужны эти сослагательные наклонения, дифференциалы, таблица Менделеева. И старалась не замечать все эти заумности. Или же я ошибалась по жизни?
– Как это не замечала?
– Их для меня просто не существовало. Я, например, синуса от косинуса не отличу.
– И ничего, закончила школу, поступила в институт, – с деланным удивлением сказал я.
– Дурак ты, – сказала Мидори. – Ты что, не знаешь? Было б чутье, а экзамены можно сдать и так. Ни шиша не зная.
– У меня чутье не такое острое, как у тебя, поэтому приходится мыслить систематически. Как ворона тащит стеклышки в гнездо.
– Ну и к чему тебе это?
– Кое-что начинает получаться лучше.
– Что, например?
– Например, метафизическое мышление, изучение нескольких иностранных языков…
– И где это может пригодиться?
– Зависит от человека. Некоторым идет на пользу, другим – нет. Но это все – тренировка, пригодится или нет – другой вопрос. Как я говорил в начале…
Мидори заинтересованно хмыкнула и потянула меня за руку вниз по склону:
– А ты умеешь объяснять.
– Серьезно?
– Еще бы. Знаешь, скольким я задавала вопрос про это самое сослагательное наклонение? Думаешь, кто-нибудь дал вразумительный ответ, как ты? Даже учителя английского не смогли. Стоит спросить, все начинают либо сбиваться, либо сердиться и делать из меня идиотку. И никто не может объяснить толком. Был бы кто-нибудь вроде тебя, объяснил мне все это, глядишь – и заинтересовалась бы сослагательным наклонением.
– Хм…
– Ты когда-нибудь читал «Капитал»?
– Читал. Правда, не полностью. Как и многие.
– И… понял?
– Местами – понял, местами – нет. Чтобы адекватно читать «Капитал» нужно обладать соответствующей системой мышления. Конечно, «Марксизм в картинках» не понять сложно.
– Как ты считаешь, может никогда не читавший таких книг первокурсник прочесть «Капитал» и все сразу усвоить?
– Вряд ли, – ответил я.
– Я, поступив в институт, записалась в фольклорный кружок. Хотелось песен попеть. Ну и что ты думаешь? Сборище жутких прохиндеев. Как вспомню, так вздрогну. Не успела записаться, потребовали прочесть Маркса. Конкретно – читай от сих и до сих. Объясняли, что фольклор необходимо связывать с социал-радикализмом. Что поделаешь, пришлось себя не помня читать Маркса. Вернувшись домой, засела. Что к чему? Белиберда какая-то. Сослагательное наклонение и то проще. На третьей странице бросила. А на следующем собрании говорю: «Читала, но ничего не поняла». С тех пор меня держат за дуру. Говорят, нет понимания проблемы, социально-отсталая. Какая чушь! А я всего-то сказала, что текст не поняла. Как тебе это?
– Угу.
– А как они дискутировали… С умными лицами, трехэтажными фразами. Мне стало непонятно, спрашиваю: «Что значит “империалистическая эксплуатация”? Существует ли какая-нибудь связь с Ост-Индской компанией?» Или: «Означает ли крах промышленных кооперативов, что после институтов нельзя устраиваться на работу в фирмы?» Но никто мне ничего не объяснил. Куда там – все разозлились. Поверишь?
– Верю.
– Как ты живешь, не зная таких вещей? О чем думаешь по жизни? И все – клеймо. Глупая. Простонародье. Но мир и держится на простонародье, эксплуатируется – тоже простонародье. К чему тогда революция, если бросаться непонятными простонародью словами? В чем заключаются социальные перемены? Я ведь хочу сделать этот мир лучше. Если до сих пор продолжается эксплуатация, с ней нужно непременно покончить. Поэтому и спрашиваю. Ведь так?
– Так.
– Я тогда подумала: все они – пройдохи. Бросаются громкими словами, петушатся, охмуряют первокурсниц, а сами мечтают лишь о том, как забраться им под юбку. А переходят на четвертый курс – коротко стригутся, шустро устраиваются в свои «Мицубиси», «Ти-Би-Эс», «Ай-Би-Эм», «Банк Фудзи», обзаводятся не имеющими понятия о Марксе женами и дают своим детям до жути вычурные имена. Какой там крах промышленных кооперативов? Смешно до слез. Другим первокурсникам еще хуже. Делают понимающий вид и глупо улыбаются. А потом говорят мне: «Дуреха. Понимаешь не понимаешь – сиди, поддакивай». Рассказать историю похлеще?
– Давай.