– Однажды нам пришлось пойти на ночную маевку. Девушкам сказали сделать и принести по двадцать штук «нигири»[36]. Чего смеяться? Это же чистой воды половая дискриминация. Ладно, думаю, не стоит устраивать бучу по пустякам, молча делаю эти самые нигири. Вкладываю, как положено, моченые сливы, обматываю полоской водорослей. Ну и что, думаешь, мне потом сказали? «У Кобаяси нигири только с одной сливой. Нет бы разные сделать. У других и с красной рыбой, и с тресковой икрой, и даже с омлетом». Я так обалдела, что слова вымолвить не могла. С какой это стати мыслители революции устраивают скандал из-за несчастных рисовых колобков? Куда уж лучше: со сливой и в водорослях? Лучше б о детях Индии подумали.
Я засмеялся.
– Ну и что стало с кружком?
– В июне бросила. Достали, – сказала Мидори. – Но в этом институте почти все – жулики. Трясутся, чтобы никто не понял, что они ни черта не знают. Все читают одинаковые книги, сыплют одинаковыми словами, восхищаются Колтрейном и Пазолини. И это – революция?
– Да, действительно. Ничего не могу сказать. Революции не видел.
– Если это революция, то она такая мне даром не нужна. Еще возьмут и расстреляют за сплошную сливу с водорослями. Тебя уж точно кокнут. За объяснение сослагательного наклонения.
– Возможно, – сказал я.
– Именно так. Я знаю. Потому что я – простонародье. Свершится революция или нет, простонародью остается лишь выживать бог весть в каком месте. Что же тогда революция? Смена вывесок у институтов власти? Но им этого не понять. Тем, кто бросается громкими словами. Ты видел когда-нибудь фининспектора?
– Нет.
– Я – много раз. Заходит, как к себе домой, и начинает важничать. «Что это… за счета? Чем вы здесь… занимаетесь? Это что – издержки? Тогда показывай чеки! И это – чеки?» Мы забиваемся в угол, на обед заказываем на дом лучшие суси. Только отец ни разу не утаил доходы. Правда. Он – такой. Старого склада. А фининспектор знай придирается. Мол, чеков мало. Чего смеяться? Мало чеков – значит, нет прибыли. Слушаю все это, а самой так обидно. И хочется на него заорать: «Иди к богатеям и попробуй там это сказать!» Слушай, как ты думаешь, фининспекторы изменятся после революции?
– Очень сомневаюсь.
– Тогда я не верю в революцию. Я верю только в любовь.
– «Пи-ис», – сказал я.
– «Пи-ис», – сказала и Мидори.
– Куда мы идем, кстати? – поинтересовался я.
– В больницу. Отец там лежит, и сегодня мне нужно весь день за ним присматривать. Моя очередь.
– Отец? – удивленно воскликнул я. – Разве он не в Уругвай уехал?
– Враки все это, – как ни в чем не бывало сказала Мидори. – Только собирается. Уже очень давно. Да только куда ему ехать? Он из Токио-то ни разу не выезжал.
– А что с ним?
– Говоря откровенно, вопрос времени.
Я продолжал идти молча.
– То же, что и с матерью. Вот и все. Опухоль мозга. Поверишь? Лишь два года, как от этого мама умерла. Теперь вот у отца – опухоль мозга.
В университетской больнице – отчасти из-за воскресенья – было столпотворение посетителей и ходячих больных. Витал ни с чем не сравнимый госпитальный дух. Все было пропитано смесью дезинфицирующих средств и букетов посетителей, мочи и матрасов; еле слышно семеня, сновали по коридорам медсестры.
Отец Мидори лежал в двухместной палате ближе к дверям. Будто распластанный подраненный зверек. Он не шевелился. Свешивалась левая рука с капельницей. Исхудавший и щуплый – казалось, он будет худеть и усыхать дальше. Голова обмотана бинтом, посиневшая рука вся истыкана уколами. Он рассеянно смотрел в некую точку пространства, а стоило мне войти, едва перевел на нас глаза, налитые кровью, и спустя секунд десять уже вернул ослабленный взгляд в прежнюю точку.
По этим глазам можно было понять, что человек скоро умрет. В его теле почти не оставалось жизни. Лишь какой-то призрачный след былой силы. Так ждет сноса обветшавший дом, из которого уже вынесли мебель и всякую утварь. Вокруг его потрескавшихся губ, как бурьян, местами торчали клочки щетины. У меня пронеслось: «Борода у него, видать, тоже обессилела».
Мидори поздоровалась с тучным мужчиной средних лет, лежавшим на кровати у окна. Тот не мог разговаривать и только, улыбнувшись, кивнул в ответ. Потом два-три раза кашлянул, попил воды из стакана у изголовья, неуклюже повернулся набок и уставился в окно. Там виднелись только столбы и соединявшие их провода. И больше ничего. Даже завалящей тучки не было.
– Папа, как дела? В порядке? – заговорила Мидори, приблизив губы к самому уху отца. Точно проверяла звук микрофона. – Как ты себя чувствуешь?
Отец еле-еле зашевелил губами.
– Пло…хо… – произнес он, даже не произнося, а как бы выдувая сухим воздухом слова из глубины гортани. – Голо…ва…
– Что, голова болит? – спросила Мидори.
– Да… – ответил отец. Похоже, слова длиннее двух слогов были ему не под силу.
– Что поделаешь, ты же только после операции. Конечно, будет болеть. Нужно потерпеть немного, – сказала Мидори. – А это – Ватанабэ, мой друг.
– Здравствуйте, – сказал я. Отец на это лишь приоткрыл губы и снова сомкнул их.
– Садись туда, – сказала Мидори, показав мне на круглую табуретку в ногах больного. Я так и поступил. Мидори напоила отца из кувшина и спросила, не хочет ли он фруктов или желе.
– Не… хочу… – ответил тот.
– Ну хоть понемногу-то есть нужно?
– Уже… ел…
В изголовье кровати стояла тумбочка, на ней – кувшин, кружка, тарелка и маленькие часы. Мидори достала из большого пакета ночной халат, трусы и еще какую-то мелочь, разобрала их и положила в шкафчик у входа. На дне бумажного пакета оставались фрукты для больного: два грейпфрута, фруктовое желе и три огурца.
– Огурцы? – удивленно воскликнула Мидори. – Что здесь делают огурцы? Чем сестра думала? Ума не приложу. Специально еще позвонила, перечислила, что нужно купить.
– Может, ослышалась и перепутала с киви[37]?
Мидори щелкнула пальцами.
– Точно, я просила купить киви. Но она что, сама не могла догадаться? Как больной будет есть огурцы? Папа, огурец будешь?
– Нет…
Мидори села в изголовье и принялась подробно рассказывать о последних событиях. Стал плохо показывать телевизор – вызвала мастера, тетушка из Такаидо сказала, что завтра-послезавтра приедет навестить, аптекарь Миявакэ упал с мотоцикла. Отец в ответ только изредка похмыкивал.
– Что, правда ничего не хочешь?
– Нет… – ответил тот.
– Ватанабэ, будешь грейпфрут?
– Нет, – отказался и я.
Чуть позже Мидори предложила сходить в холл к телевизору, уселась там на диван и закурила. Трое больных в пижамах тоже курили и смотрели какие-то политические дебаты.
– Слышь, вон тот дядька на костылях уже давно поглядывает на мои ноги. Ну, вон тот, в синей пижаме и очках.
– Чего б ему не смотреть? Кто пропустит мимо такую юбку?
– Ну и ладно. Им здесь, наверное, скучно? Пусть посмотрят на ноги молоденькой девушки. Иногда можно. Глядишь, возбудятся и быстрее на поправку пойдут.
– Хорошо, если не наоборот, – ответил я.
Мидори разглядывала струйку дыма из длинной трубы за окном.
– Отец – неплохой мужик. Иногда достает меня своими словечками, но в глубине души он – человек откровенный, мать любил всем сердцем и по-своему старался жить как мог. Есть у него слабости в характере, нет таланта торговца, цели в жизни, но, по сравнению с прочей публикой, он порядочный. Я тоже за словом в карман не лезу. Сцепимся на пару – не остановишь. Так и ссорились постоянно. Но он хороший.
Мидори, словно подбирая что-то с дороги, подхватила мою руку и положила себе на бедро. Часть руки попала на юбку, часть – на голую ногу. Мидори посмотрела мне в глаза.
– Послушай, Ватанабэ, извини, что я тебя сюда притащила. Но побудь со мной еще немного?
– До пяти я свободен и в твоем полном распоряжении, – ответил я. – Мне с тобой приятно. К тому же, делать больше нечего.
– А что ты вообще по воскресеньям делаешь?
– Стираю, – ответил я. – Затем глажу белье.
– А о той девушке мне рассказать не хочешь? О своей подруге.
– Нет, не хочу. Там все непросто. Боюсь, не смогу тебе объяснить.
– Да ладно. Не объясняй, – сказала Мидори. – А хочешь, я расскажу, как ее представляю?
– Давай. Твои фантазии это… интересные. С удовольствием послушаю.
– Думаю, что она – замужняя женщина.
– Хм.
– Тридцать два или три года. Красивая жена толстосума. В меховой шубе, обуви от «Шарля Журдана» и шелковом белье. В добавок ко всему, сексуально ненасытная. И как она только ни извращается… И утоляет свою страсть с тобой в рабочие дни после обеда. Однако по воскресеньям муж дома, и она встречаться не может.
– Интересная версия.
– Наверняка связывает тебя, надевает на глаза повязку и ласкает языком все уголки тела. Потом это… вставляет в себя странные предметы, изгибается, как акробат, а ты снимаешь на «полароид».
– Весело.
– Настолько изголодалась, что делает все, что может. Каждый день об этом только и думает. Еще бы – времени навалом. В следующий раз сделаем с Ватанабэ вот так и вот эдак. А когда вы забираетесь в постель, кончает от удовольствия аж по три раза. И спрашивает тебя: «Как ты думаешь, у меня классное тело? Молоденькие тебя так не удовлетворят, правда? Или ты считаешь, что они это умеют? Вот так? Чувствуешь? Нет, не так. Пока не вынимай…»
– Кажется, ты порнухи насмотрелась, – засмеялся я.
– Кажется, – ответила Мидори. – Что поделаешь – нравится. Давай как-нибудь сходим вместе?
– Давай. Когда у тебя будет время.
– Что, правда? Классно. Скорей бы. Может, тогда сразу на мазохистский? Когда девчонок бьют плетью, а потом заставляют перед всеми мочиться прямо на лицо. Это в моем вкусе.
– Идет.
– А знаешь, что мне больше всего нравится в порно-кинотеатрах?
– Даже представить себе не могу.