Я встал и обувался в прихожей, когда раздался телефонный звонок. Хацуми посмотрела на меня, затем на телефон и опять на меня.
– Спокойной ночи, – сказал я, открыл дверь и вышел. Пока дверь медленно закрывалась, мелькнула Хацуми с трубкой в руке. Я видел ее в последний раз.
Я вернулся в общежитие в половине двенадцатого и напрямую пошел к Нагасаве. Постучав в дверь раз пятнадцать, вспомнил, что сегодня суббота. По субботам Нагасава всегда брал увольнительную – под предлогом поездки к родственникам.
Я вернулся к себе, снял галстук, повесил на вешалку пиджак и брюки, переоделся в пижаму и почистил зубы. Подумал: «Никак завтра опять воскресенье». Такое ощущение, что воскресенье наступает каждые четыре дня. И через два воскресенья мне исполнится двадцать. Я бухнулся в постель, посмотрел на стенной календарь, и мне стало не по себе.
В воскресенье утром я по обыкновению сел за стол и принялся писать Наоко. Налил в большую кружку кофе, поставил старую пластинку Майлза Дэвиса и просто писал длинное письмо. За окном мелко моросило, в комнате было промозгло, как в океанариуме. Толстый свитер, который я только что достал из гардероба, отдавал нафталином. Сверху на стекле застыла жирная муха. Национальный флаг от безветрия замер, облепив флагшток, как рукав тоги советников[43]. Забредшая откуда-то во двор худая бурая собака с робкой мордой обнюхивала цветы с края клумбы. Я совершенно не мог понять, зачем собаке в дождь понадобилось их нюхать.
Я сидел за столом и писал письмо. А когда начинала болеть рана на правой руке, откладывал ручку и бессмысленно разглядывал пейзаж за окном – двор под дождем.
Сначала я написал о том, как на работе поранил ладонь. Затем о вечеринке с Хацуми и Нагасавой по случаю его сдачи экзамена на дипломата, пояснив, в какой ресторан ходили и какие там подавали блюда. Еда была вкусной, но по ходу возникла одна неприятная ситуация. И так далее…
Когда дошел до игры на бильярде с Хацуми – немного поколебался, писать или нет про Кидзуки, и в конечном итоге, решил написать. Казалось, я должен был это сделать.
Я отчетливо помню последний удар Кидзуки в тот день, когда он умер. То был очень трудный шар, он требовал «подушки». Я не думал, что Кидзуки вообще попадет. Пожалуй, это вышло как-то случайно, однако удар получился стопроцентный, и на зеленом сукне почти бесшумно столкнулись белый и красный шары. Это и дало последние очки. Красивый впечатляющий удар – я до сих пор его вижу. И вот уже почти два с половиной года я совсем не брал в руки кий.
Однако в ту ночь, когда мы катали шары с Хацуми, я до конца первой партии даже не вспоминал Кидзуки. Что потом, по меньшей мере, меня шокировало. После смерти Кидзуки я думал, что буду вспоминать о нем у бильярдного стола каждый раз. Но вспомнил только после того, как, доиграв первую партию, купил в автомате и выпил банку пепси-колы. Почему я только тогда вспомнил о нем? В бильярдной, куда мы постоянно ходили, тоже был автомат с напитками, и мы часто играли на банку пепси.
Тем, что я не сразу вспомнил о Кидзуки, я как бы провинился перед ним, сделал ему что-то плохое. В тот момент я поймал себя на мысли, что как бы его бросил. Однако вот что я подумал тем вечером, вернувшись к себе в комнату. С тех пор прошло два с половиной года. Ему по-прежнему семнадцать. Но это не значит, что во мне притупилась память о нем. Его смерть по-прежнему живет во мне, а некоторые его черты стали еще ярче, чем тогда. Я вот что хочу сказать. Мне скоро двадцать. И часть того, что у нас с ним было в 16-17 лет, уже исчезло и больше не вернется, как ни жалей. Вот. Лучше объяснить у меня не получится, но ты должна понять, что я почувствовал и недосказал. Мне кажется, понять это все, кроме тебя, больше некому.
Я думаю о тебе чаще, чем прежде. Сегодня идет дождь. Дождливое воскресенье немного путает мои планы. Когда идет дождь, я не могу стирать, а значит – и гладить. Не могу ни гулять, ни валяться на крыше. И мне ничего не остается – только сидеть за столом, по несколько раз слушать «Kind of Blue» на автоповторе, рассеянно наблюдать за мокрым двором. Как я тебе уже писал, по воскресеньям я не завожу пружину. Вот письмо и получилось жутко длинным. Закругляюсь. Сейчас пойду в столовую на обед. До свидания.
Глава 9
И в следующий понедельник Мидори опять не появилась на лекции. Что же с ней случилось? – подумал я. С нашего последнего телефонного разговора прошло уже десять дней. Я собирался позвонить ей домой, но вспомнил, как она сказала, что найдет меня сама, и отказался от этой затеи.
В четверг в столовой я встретился с Нагасавой. С подносом в руках он сел рядом со мной и пустился извиняться.
– Ладно. Это я должен тебя благодарить за ужин, – сказал я. – Конечно, странная вышла вечеринка. Банкет по случаю трудоустройства…
– Вообще…
И мы, замолкнув, принялись за еду.
– Я помирился с Хацуми, – сказал он.
– Ну и правильно.
– Кажется, я тебе много чего наговорил.
– Что с тобой? Раскаиваешься? Может, заболел?
– Может, – ответил он и два-три раза слегка кивнул. – Кстати, ты что – посоветовал Хацуми расстаться со мной?
– Конечно.
– Ну да…
– Она – хороший человек, – сказал я, отпивая супмисо.
– Знаю. – Нагасава вздохнул. – Не по мне хороший.
Когда раздался зуммер, извещающий о телефонном звонке, я спал как убитый. Другими словами, полностью провалился в иной мир. Даже не мог сразу сообразить, что к чему. Во время сна голова как бы погрузилась в жидкость и мозг, казалось, размяк. Посмотрел на часы – шесть пятнадцать. Интересно, утра или вечера? Как ни силился, не смог вспомнить число и день недели. Посмотрел в окно – флага на шесте не было. Выходит, вечера, – предположил я. Оказывается, подъем флага тоже иногда приносит пользу.
– Ватанабэ, ты сейчас свободен?
– Какой сегодня день?
– Пятница.
– Сейчас вечер?
– Разумеется. Вот чудак… Вечер. Шесть часов… восемнадцать минут.
Действительно, вечер, – подумал я про себя. Точно: завалившись на кровать, я читал книгу и незаметно уснул. Так, пятница, – напряг я мозги, – по пятницам я не работаю.
– Свободен. Ты где сейчас?
– На Уэно. Сейчас поеду на Синдзюку. Давай где-нибудь там встретимся?
Мы договорились о месте и примерном времени, и я положил трубку.
Когда я вошел в «DUG», Мидори уже сидела с самого края стойки и выпивала. Под мятой мужской курткой светло-стального цвета на ней был тонкий желтый свитер и синие джинсы. На руке виднелись два браслета.
– Что пьешь? – спросил я.
– «Том Коллинз».
Я заказал виски с содовой и заметил у Мидори под ногами большую кожаную сумку.
– Уезжала, только что вернулась, – сказала она.
– Куда ездила?
– В Нару и Аомори[44].
– За один раз? – удивился я.
– Да ну… Какой бы странной я ни была, сразу и в Аомори, и в Нару я не могу. Разделила на две. В Нару съездила со своим, а по Аомори побродила в одиночестве.
Я глотнул виски с содовой и, чиркнув спичкой, подкурил Мидори ее «Мальборо».
– Наверно, туго пришлось? Похороны, то, се?
– Все просто. Мы к похоронам привыкли. Нужно лишь одеться в черное и сидеть с покорным лицом, а окружающие все сделают сами. Дядюшки, там, соседи. Сами купят выпивку, закажут суси, утешат, поплачут, пошумят, решат, как быть. Куда проще… Пикник да и только. А если вспомнить, как ежедневный уход выматывал, так и есть пикник. Что я, что сестра так устали, что даже не плакали. На душе кошки скребут, а слез-то нет. Правда. А потом за спиной пускают слухи: мол, бездушные дочери, хоть бы слезинку из себя выдавили… Мы ведь даже для приличия не плачем. Могли бы притворяться, но ни за что этого не делаем. Потому что надоели. Все ждут, когда мы заплачем, а мы им назло. Тут мы с сестрой заодно. При разных-то характерах.
Мидори, позвякивая браслетом, подозвала официанта и заказала еще одну порцию «Тома Коллинза» и тарелку орешков.
– Когда закончили поминки, и все разошлись, мы с сестрой пили до самого утра. Полторы бутыли сакэ[45] выпили. И поносили вдоль и поперек всех окружающих: дураки, дерьмо, вшивые собаки, свиньи, лицемеры, ворье. Пока не надоело. И, знаешь – так легко на сердце стало.
– Представляю.
– Напились, легли в постель и уснули. Моментально. Один раз телефон звонил, но нас там как будто и не было. Спали как убитые. Встали, заказали на дом суси, съели, посовещались и решили временно закрыть лавку и заняться, чем душа пожелает. И так натерпелись. Можно и расслабиться немного. Сестра проводила время со своим женихом. Я решила было покувыркаться где-нибудь пару ночей со своим, – сказала Мидори и, замолчав, почесала около уха. – Извини, я не хотела тебя обидеть.
– Ничего. И поехала в Нару?
– Да. Мне Нара с детства нравится.
– Ну и как – покувыркалась?
– Ни разу, – вздохнула Мидори. – Не успела приехать в гостиницу и поставить на пол сумку, как начались месячные. Вот.
Я невольно засмеялся.
– Что смешного? На неделю раньше срока. Хоть плачь, вообще. Наверное, долго была на взводе, вот они и сбились. Он давай сердиться. Такой человек: чуть что – сердится… сразу. Но что тут поделаешь – не по своей же воле. К тому же месячные тяжелые. Первые два дня вообще ничего делать не хотелось. Поэтому в такие дни лучше со мной не встречайся.
– Я-то не против, но как это определить?
– Хорошо. Как начнутся месячные, два-три дня буду носить красную шляпу. Сообразишь? – засмеялась Мидори. – Увидишь меня на улице в красной шляпе – сразу же куда-нибудь убегай.
– Вот бы так все девчонки в мире, – сказал я. – Ну и что же ты делала в Наре?
– А что мне оставалось? Поиграла с оленями[46], побродила везде и вернулась назад. Вся разбитая. Со своим поругалась и с тех пор больше не виделась. Вернулась в Ток