ио, послонялась два-три дня и решила теперь уже одна съездить в Аомори. В Хиросаки[47] живет подруга, у которой я остановилась на две ночи. Оттуда съездила на Симоханто[48], на мыс Таппи[49]. Хорошие места. Очень. Я делала их описания для путеводителей. Ты там бывал?
– Нет.
– Ну и вот… – Мидори отхлебнула «Тома Коллинза» и обшелушила орехи. – Пока ездила в одиночестве, вспоминала о тебе. Думала: хорошо, если б ты сейчас оказался рядом.
– Почему?
– Почему? Что значит «почему»? Ты о чем?
– В смысле, почему ты обо мне вспоминала?
– Ты мне просто нравишься. Разве не ясно? Какая еще может быть причина? С кем человек захочет быть рядом, как не с любимым?
– Но ведь у тебя есть парень? Зачем тогда думать обо мне? – потягивая виски с содовой, спросил я.
– Что – если есть парень, о тебе и подумать нельзя?
– Да нет, я не в том смысле.
– Слушай, Ватанабэ. – Мидори направила на меня указательный палец. – Предупреждаю тебя. Во мне за этот месяц столько всего накопилась, что не ровен час прорвется. Поэтому больше меня не обижай. А то я сейчас разревусь. Да так, что не успокоишь. Что скажешь? И буду выть, как зверь, и плевать на все. Я серьезно.
Я кивнул и больше ничего не говорил. Заказал вторую порцию виски с содовой, грыз орехи. Метался в руках бармена шейкер, позвякивали бокалы, громыхал в машине лед, и под такую вот музыку Сара Воэн пела старую песню любви.
– После происшествия с тампоном у нас были натянутые отношения.
– С каким еще тампоном?
– Где-то с месяц назад мы с ним выпивали в компании пяти-шести товарищей. Я рассказала, как одна соседская тетушка чихнула, и у нее выпал тампон. Скажи, смешно?
– Смешно, – согласился я и хмыкнул.
– Всем понравилось. Очень. А он рассердился. Говорит, перестань говорить пошлости. Вот. И все испортил.
– Хм.
– Неплохой человек, но в таких вещах – недалекий, – сказала Мидори. – Например, сердится, стоит мне надеть не белые трусы. Разве это не ограниченность?
– Да-а. Но… это проблема вкуса, – сказал я. – Меня удивляет уже сам факт, что ты понравилась такому человеку. Но об этом я молчу.
– А ты чем занимался?
– Ничем. Тем же самым.
Затем я вспомнил, что пробовал мастурбировать, как и обещал Мидори, думая о ней. И тихо, чтобы никто вокруг не услышал, рассказал ей об этом. Ее лицо засветилось, щелкнули пальцы.
– Ну и как? Получилось?
– По ходу стало стыдно, и я бросил.
– Что, не вставал?
– Нет.
– Нельзя, – искоса глядя на меня, начала Мидори, – нельзя стыдиться. Нужно думать о всяческих пошлостях. Я говорю, можно, значит – можно. В следующий раз позвоню и буду подсказывать: «Да… так хорошо… как сильно… нет… кончаю… а-а-а… нельзя». А ты, слушая меня, попробуешь еще раз.
– Телефон в общежитии стоит в коридоре у входа. Там постоянно снует народ, – пояснил я. – Буду дрочить в таком месте – комендант меня точно прибьет. Без сомнений.
– Ах так, да? Слабо?
– Ничего не слабо. Как-нибудь еще раз попробую.
– Давай.
– Ага.
– Я, наверное, не особо сексуальная? Сама по себе?
– Нет, проблема не в этом, – сказал я. – Как бы тебе объяснить? Все дело в позиции.
– А у меня чувствительная спина. Когда гладят пальцами.
– Буду знать.
– Может, сходим на мазохистский фильм? Прямо сейчас? Что покруче? – предложила Мидори.
Мы с Мидори зашли в ресторанчик, съели морского угря, потом нашли один из оставшихся на Синдзюку запустелых кинотеатров и посмотрели подряд три фильма только для взрослых. Купили газету, и выяснили, что мазохистские показывают только там. Внутри стоял непонятный запах. На наше счастье, фильм только начался. Несколько мужиков заперли старшую сестру – молодую работницу фирмы, и ее младшую сестру – школьницу старших классов, в каком-то помещении и обращались с ними садистски. Сюжет такой: мужики, пугая старшую сестру изнасилованием, делали с ней, что вздумается, и та постепенно стала махровой мазохисткой. При виде таких извращений у младшей сестры помутился рассудок. Мрачная и гнетущая атмосфера, повторяющиеся ходы. Постепенно мне наскучил этот фильм.
– Я б на месте младшей сестры вряд ли сошла с ума. Наоборот, смотрела бы, чтоб ничего не пропустить, – сказала мне Мидори.
– Пожалуй.
– Тебе, кстати, не кажется, что у младшей сестры для девственницы слишком темные соски?
– Точно.
Она увлеченно смотрела фильм, как бы въедаясь в него. «Как внимательно она смотрит, а? Можно считать, деньги потрачены недаром…» – с восхищением думал я. Тем временем, Мидори громко сообщала мне все, что ей приходило на ум:
– Смотри, смотри, во, классно! Что делается, а?
Или:
– Какая жуть! Троих одновременно, – так ведь все порвется…
Или:
– Ватанабэ! Я тоже хочу кому-нибудь так сделать.
Мне было куда интереснее следить за ней, чем смотреть кино.
Во время перерыва, когда включили свет, я оглядел зал: кроме Мидори, других женщин не было. Сидевший поблизости студентик, увидев ее, пересел в другой конец зала.
– Ватанабэ, – спросила Мидори, – когда смотришь такое, встает?
– Ну, иногда, – ответил я. – В принципе, такие фильмы для того и снимаются.
– А во время таких сцен у всех зрителей встает, да? Тридцать, там, сорок… враз – оп, и встали. Тебе это не кажется странным?
– Тебя послушаешь – и не кажется.
Второй фильм был пристойнее, но его приличные части оказались еще скучнее, чем в первом. Персонажи обильно ублажали друг друга языками, поэтому всякий раз во время феллацио, куннилингуса и позы «шестьдесят девять» по кинотеатру разносились похлюпывания и посасывания. Слушая эти звуки, я ощутил загадочное волнение от того, что вообще живу на этой необыкновенной планете.
– Кто придумывает такие звуки? – спросил я Мидори.
– А мне нравятся, – ответила она.
Там были даже специальные звуки, когда пенис входил в вагину и начинал там двигаться. Признаться, я даже не догадывался об их существовании. Мужчина пыхтел, женщина тяжело дышала и произносила банальности: «хорошо», «сильнее»… Поскрипывала кровать. И такие сцены – одна за другой. Мидори сначала смотрела с интересом, но затем и ей надоело.
– Пойдем отсюда, – предложила она. Мы вышли на улицу и вдохнули полной грудью. Впервые воздух Синдзюку показался мне таким свежим.
– Вот. Развлеклись, – сказала Мидори. – Как-нибудь сходим еще?
– Сколько ни ходи, ничего нового не покажут.
– Ну а что поделаешь? У нас ведь тоже разнообразия маловато.
По сути, так оно и есть.
Затем мы зашли в какой-то бар и выпили еще. Я – виски, Мидори – три или четыре каких-то диких коктейля. Когда вышли на улицу, Мидори заявила, что хочет залезть на дерево.
– Да здесь и деревьев-то нет. К тому же, куда тебе лезть в таком состоянии? – сказал я.
– Вечно ты людей обламываешь. Хочу быть пьяной и пьянею. Разве нельзя? Или думаешь, что выпив, я не смогу залезть на дерево? Хм. Вот залезу на высокое-превысокое дерево и, как цикада, помочусь с верхушки всем на головы.
– Слушай, может, ты в туалет хочешь?
– Ага.
Я привел Мидори в туалет на Синдзюку, заплатил какие-то деньги, отправил ее внутрь, а сам купил в киоске вечерний выпуск газеты. Решил подождать ее с пользой. Но она не выходила. Прошло минут пятнадцать. Я забеспокоился и собрался уже пойти посмотреть, не случилось ли чего, когда она появилась. Слегка побледневшая.
– Прости. Пока сидела, задремала, – сказала Мидори.
– Тебе как? – надевая на нее пальто, спросил я.
– Неважно.
– Я провожу тебя домой, – сказал я. – Вернешься, посидишь в ванне – и спать. Ты устала.
– Не пойду я домой. Все равно там сейчас никого. Не хочу я одна спать в таком месте.
– Вот те на… – сказал я. – И что будем делать?
– Найдем какой-нибудь лав-отель и уснем вместе в обнимку. До самого утра… крепко-крепко. Утром где-нибудь позавтракаем и вместе пойдем в школу.
– И ради этого ты меня с собой позвала?
– Разумеется.
– Чем меня, позвала бы своего парня. Как ни крути, было б лучше. На то и любовники.
– Но я хочу быть с тобой.
– Я не могу, – категорически сказал я. – Во-первых, я должен до двенадцати вернуться в общежитие. Не вернусь – получится самоволка. Один раз такое уже было, и пришлось тяжко. Во-вторых, если я лягу в постель с девчонкой, мне, естественно, захочется. А терпеть я не собираюсь. Глядишь – и не удержусь.
– Свяжешь меня и изнасилуешь сзади?
– Послушай, это не шутки.
– Просто мне грустно. Очень грустно. И перед тобой неудобно. Я лишь требую от тебя, и ничего не даю взамен. Говорю, что в голову взбредет, вызываю, таскаю за собой. Но ты – единственный, с кем я могу себе такое позволить. За все мои двадцать лет жизни никому ни разу не было до меня дела. Ни отец, ни мать со мной не считались, парень – не того сорта человек. Стоит мне закапризничать – сразу сердится. Вот уже и поссорились. И получается, что я такое могу сказать только тебе. Я сейчас и вправду смерть как устала и не знаю, что мне делать. Просто хочется уснуть, чтобы кто-нибудь при этом говорил, какая я хорошая и красивая. Только и всего. Открою глаза – силы вернутся, и больше никогда тебя об этом не попрошу. Ни за что. Потому что я примерная девушка.
– Я ничего не могу поделать.
– Пожалуйста? А то я прямо здесь сяду и зарыдаю. И улягусь в постель с первым, кто меня окликнет.
Делать было нечего. Я позвонил в общежитие и позвал Нагасаву, а его попросил инсценировать мое возвращение: сейчас я как раз с девчонкой.
– Раз такое дело, с удовольствием, – сказал Нагасава. – Переверну твою бирку – якобы ты вернулся. Не беспокойся и не спеши. Утром залезешь через мое окно.
– Извини. Я – твой должник, – сказал я и повесил трубку.
– Ну как, получилось? – спросила Мидори.