Когда я закончил книгу, начало светать. Я вскипятил чайник, выпил растворимого кофе и написал в блокноте на столе записку. «Выпил немного коньяку, купил “Под колесами”, уже рассвело, и я пойду к себе. До свидания». Потом подумал и приписал: «Ты такая милая во сне». Затем я вымыл чашку, потушил на кухне свет, спустился по лестнице, тихонько приподнял жалюзи и вышел наружу. Подумал было: вдруг соседи решат, что я взломщик, – но в шестом часу утра на улице никого не оказалось. На меня покосились только собравшиеся на крыше вороны. Я бросил прощальный взгляд на окно комнаты Мидори с бледно-розовыми занавесками, добрался до станции электрички, вышел на конечной и пошел в общагу пешком. Работала небольшая забегаловка, в которой я съел комплексный завтрак: теплый рис, суп-мисо, немного овощей под маринадом и глазунью. Обошел территорию с тыла, тихонько постучал в окно Нагасавы на первом этаже. Тот сразу же открыл створку и впустил меня к себе в комнату.
– Может, кофе? – спросил он, но я отказался, поблагодарил его и пошел к себе. Там почистил зубы, снял брюки и, нырнув в постель, крепко закрыл глаза. Вскоре пришел сон без сновидений – тяжелый, как свинцовые ворота.
Я каждую неделю писал Наоко и уже получил от нее несколько ответов. Сравнительно короткие письма. В одном из них было:
Наступил ноябрь, утром и вечером уже холодно.
Почти сразу, как ты вернулся в Токио, пришла осень. Кажется, внутри у меня образовалась глубокая дыра, и я долго не могла понять: то ли это потому, что тебя нет рядом, то ли из-за смены времен года. Мы с Рэйко часто говорим о тебе. Она тоже передает тебе привет. Она по-прежнему ко мне внимательна. Если бы не она, я бы здесь не выдержала. Когда становится печально, я плачу. Рэйко говорит: это хорошо, что я могу плакать. Но печаль очень трудно выдерживать. Когда мне печально, из мрака ночи ко мне обращаются разные люди. Будто стонут ночью от ветра деревья – так разные люди пытаются со мной заговорить. И я часто разговариваю с Кидзуки и своей старшей сестрой. Им, оказывается, тоже печально и хочется найти собеседника.
Иногда в такие тяжкие печальные вечера я перечитываю твои письма. Многие вещи внешнего мира меня беспокоят, но то, что происходит в твоем мире, меня очень успокаивает. Странно, да? Интересно, почему? Поэтому я их перечитываю по много раз, и даю почитать Рэйко. А потом мы о них разговариваем. Мне очень нравится то место, где ты пишешь об отце Мидори. Твои письма раз в неделю мы очень ждем: они тут вообще – как редкое развлечение.
Я тоже стараюсь находить на них время, но как только вижу перед собой листки бумаги, настроение сразу пропадает. Это письмо, например, я пишу, собрав в кулак всю свою волю. Потому что Рэйко ругает меня за долгое молчание. Только не пойми меня неправильно. Я о многом хочу тебе рассказать и написать – просто не могу это выразить. Поэтому письма для меня – тяжкий труд.
Мидори, судя по твоим письмам, – человек интересный. Я прочла твое письмо, и мне показалось, что ты ей нравишься. Сказала об этом Рэйко, а в ответ: «Разумеется. Мне он тоже нравится». Мы каждый день собираем грибы и каштаны, а потом их едим. Целыми днями рис – то с каштанами, то с грибами. Так вкусно, что едим – не наедимся. Правда, Рэйко по-прежнему ест мало, и только курит свои сигареты. Птицы и кролики живы-здоровы. До свидания.
Через три дня после моего двадцатилетия принесли посылку от Наоко. В посылке был виноградного цвета свитер с воротником и письмо.
Поздравляю с Днем рождения, – писала Наоко. – Желаю, чтобы твое двадцатилетие прошло счастливо. Мое, кажется, так жутко и закончится, поэтому буду рада, если ты будешь счастлив вдвойне – и за меня тоже. Правда. Свитер я связала напополам с Рэйко. Если б я вязала одна, то как раз поспела бы ко Дню святого Валентина. Половина, связанная красиво, – дело рук Рэйко, а та, что похуже, – моя. За что бы она ни бралась, все выходит очень умело и, глядя на нее, я начинаю себя глубоко ненавидеть. Еще бы – мне совсем нечем похвалиться. До свидания. Будь здоров.
В письме имелась короткая приписка от Рэйко.
Привет! Для тебя Наоко, возможно, – предел счастья, а для меня – просто девчонка, у которой руки растут не из того места. Ладно, кое-как успели доделать свитер вовремя. Как, нравится? Цвет и стиль выбирали вдвоем. С Днем рожденья!
Глава 10
1969 год почему-то напоминает мне трясину. Глубокую липкую топь, в которой при каждом шаге вязнут ноги. И я с трудом бреду по этой грязи. Ни впереди, ни позади ничего не видно. И только бесконечно тянется темная трясина.
Даже само время текло неравномерно – под стать моим шагам. Все двигались вперед, и только я и мое время ползали по кругу в этой жиже. Менялся мир вокруг меня. В ту пору умер Колтрейн и многие другие. Люди призывали к переменам. И перемены, казалось, уже поджидали за углом. Но все эти события – не более чем бессмысленный и нереальный фон. И я провожу день за днем, почти не поднимая лица. В моих глазах отражается лишь бескрайняя трясина. Ставлю вперед правую ногу, поднимаю левую, ставлю ее и опять поднимаю правую. Я не могу определить, где нахожусь сейчас, не могу проверить, туда ли вообще я иду. Просто нужно куда-нибудь идти – и я иду. Шаг за шагом.
Мне исполнилось двадцать. Осень сменилась зимой, и только в моей жизни не происходило никаких стоящих перемен. Я безо всякого интереса ходил в институт, три раза в неделю подрабатывал, иногда перечитывал «Великого Гэтсби», а по воскресеньям занимался стиркой и писал Наоко длинные письма. Иногда встречался с Мидори, мы где-нибудь вместе обедали, ходили в зоопарк, в кино. Продажа «Книжного магазина Кобаяси» завершилась успешно. Мидори с сестрой сняли двухкомнатную квартиру в районе метро Мёгадани. «Когда сестра выйдет замуж, снимет себе другую», – сказала Мидори. Меня даже один раз пригласили на обед. Красивая солнечная квартира. Похоже, Мидори в ней жилось куда приятней, чем в «Книжном магазине Кобаяси».
Нагасава несколько раз приглашал меня развлечься, но я всегда находил причину и отказывался. Просто мне это все осточертело. Совсем не значит, что я охладел к женскому полу, но сами пьяные поиски подходящей девчонки, разговоры, походы в гостиницу мне порядком надоели. Вместе с тем, я с новой силой зауважал Нагасаву, которому не надоедало бесконечно заниматься этим делом. Возможно, на меня подействовали слова Хацуми, но чем спать с неведомыми дурочками, я был гораздо счастливее, вспоминая о Наоко. И я по-прежнему помнил ее пальцы, когда она помогла мне кончить на том лугу.
В начале декабря я написал Наоко письмо, в котором спрашивал, не возражает ли она, если я приеду на зимние каникулы. Ответ пришел от Рэйко. «Мы рады и с нетерпением ждем твоего приезда. У Наоко сейчас плохо получается писать, и я отвечаю вместо нее. Не переживай – с ней ничего страшного. Просто очередная волна».
Наступили каникулы, я собрал рюкзак, обул зимние ботинки и поехал в Киото. Как и обещал странный врач, окутанные снегом горы – просто чудо. Я, как и в прошлый раз, остановился на две ночи в комнате Рэйко и Наоко и почти так же провел там три дня. Когда темнело, Рэйко играла на гитаре, и мы втроем разговаривали. Вместо обеденного пикника сходили на лыжах. После часа лыжной прогулки по горам у меня сорвало дыхалку, и я весь взмок. В свободное время я помогал остальным убирать снег. Тот странный врач по фамилии Томита опять подсел к нашему столику за ужином и рассказывал, почему средний палец руки длиннее указательного, а на ногах – наоборот. Привратник Оомура опять вспоминал о токийской свинине. Рэйко очень обрадовалась пластинкам, которые я привез в подарок, сразу же сняла несколько мелодий и начала играть их на гитаре.
По сравнению с моим осенним приездом, Наоко стала намного молчаливей. Когда мы собирались втроем, она почти не разговаривала и только улыбалась с дивана. Рэйко говорила за двоих.
– Не переживай, – успокаивала меня Наоко, – сейчас такой период. Чем говорить самой, мне куда приятней слушать тебя.
Когда Рэйко под каким-то предлогом куда-то ушла, мы с Наоко обнялись на кровати. Я целовал ее шею, плечи, груди, и она, как и в прошлый раз, помогла мне кончить. Сняв напряжение, я рассказал Наоко, что помнил все эти два месяца прикосновение ее пальцев, и мастурбировал, думая о ней.
– Что, ни с кем не спал? – спросила она.
– Нет.
– Тогда запомни и это, – сказала она, опустилась ниже, ласково коснулась губами моего пениса, а затем окутала его теплом. Язык ее шевелился, прямые волосы касались моего паха и, словно перышком, поглаживали его в такт движениям ее губ. Я кончил второй раз.
– Как, запомнится? – спросила потом Наоко.
– Конечно. Навсегда.
Я обнял ее, запустил палец под ее трусики и нащупал вагину, но в этот раз она оказалась сухой. Наоко покачала головой и отстранила мою руку. И мы некоторое время молча обнимались.
– После этого учебного года хочу съехать из общежития и поискать где-нибудь квартиру, – сказал я. – Общажная жизнь уже порядком надоела. Если подрабатывать, на жизнь хватит. Вот. Если хочешь, давай будем жить вместе? Как я предлагал тебе раньше.
– Спасибо. Я очень рада твоим словам, – ответила Наоко.
– Здесь совсем неплохое место. Тихо, идеально, Рэйко – хороший человек. Но тут нельзя находиться долго. Слишком оно особенное, чтобы долго в нем быть. И чем дольше здесь живешь, тем потом труднее будет выйти.
Наоко молча смотрела в окно. Там виднелся один лишь снег. Низко нависали свинцовые тучи, и между заснеженной равниной и небом зазор оставался совсем ничтожный.
– Подумай, не спеши, – сказал я. – В любом случае, до марта я перееду, поэтому если хочешь перебраться ко мне, можешь сделать это в любое удобное время.
Наоко кивнула. Я нежно обнимал ее – будто держал в руках хрупкое стекло. Она обвила мою шею руками. Я был голый, она – в одних узеньких белых трусиках. Сколько ни смотри, насмотреться на ее тело вдоволь невозможно.