– Мне нравится любая твоя одежда, мне нравятся все твои поступки, слова, твоя походка и то, как ты пьянеешь.
– Что, и даже это?
– Я не знаю, как это можно изменить, поэтому пусть остается, как есть.
– Как сильно ты меня любишь?
– Как если бы расплавились и стали маслом все тигры джунглей в мире.
– Хм-м, – недовольно протянула Мидори. – Обними-ка меня еще раз.
Мы обнимались на кровати в ее комнате. Прислушиваясь к каплям дождя, мы целовались под одеялом и говорили обо всем на свете: от происхождения мира до методов варки яиц.
– Интересно, что делают муравьи в дождливую погоду? – спросила Мидори.
– Не знаю, – ответил я. – Убираются в муравейнике или проверяют запасы. Муравьи – работяги.
– Раз работяги, почему тогда не эволюционируют, а остаются муравьями?
– Не знаю. Но думаю, что структура их тела развивается. Например, в сравнении с обезьянами.
– А ты, оказывается, знаешь далеко не все. Я-то думала, в этом мире для тебя нет ничего неизвестного.
– Мир просторен.
– Горы – высоки, моря – глубоки, – подхватила Мидори, просунула в прорезь халата руку и взяла мой возбужденный пенис. У нее перехватило дыхание. – Ватанабэ, только без шуток – такой большой и толстый не поместится. Бр-р.
– Шутишь, – вздохнув, сказал я.
– Шучу, – прыснула она. – Все нормально, не беспокойся. Поместится – куда он денется? Слушай, а можно посмотреть поближе?
– Валяй.
Мидори нырнула под одеяло и принялась вертеть мой пенис. Оттягивать кожу, взвешивать на ладони мошонку. Высунув из-под одеяла голову, отдышалась.
– Классный он у тебя. Не льщу.
– Спасибо, – простодушно поблагодарил я.
– Наверное, ты не хочешь сейчас со мной? Пока все не прояснится?
– С чего ты взяла? Очень даже хочу. Но мне сейчас нельзя.
– Упрямый… Я бы на твоем месте согласилась. Сначала сделала, потом бы размышляла.
– Серьезно?
– Вру, – тихо сказала Мидори. – Я бы тоже не стала. На твоем месте я бы тоже не стала. Ты мне этим очень нравишься. Правда-правда.
– Как сильно? – спросил я, но Мидори не ответила. Вместо ответа она прижалась ко мне, поцеловала мои соски и начала медленно двигать рукой, сжимавшей пенис. Первым делом я подумал, что ее движения сильно отличаются от движений Наоко. Они обе делали это очень нежно и замечательно, но что-то отличалось, и я во всем этом чувствовал нечто совершенно иное.
– Эй, Ватанабэ, опять думаешь о другой?
– Нет, – соврал я.
– Правда?
– Правда.
– Не хочу, чтобы ты думал о другой, пока я так делаю.
– У меня и не получится.
– Хочешь прикоснуться к моей груди или вон там? – спросила Мидори.
– Хочу, но лучше пока не прикасаться. Когда все за один раз, возбуждение слишком сильное.
Мидори кивнула, сняла, повозившись, трусы и поднесла их к кончику пениса.
– Кончай сюда.
– Испачкаются.
– Не болтай чепуху, а то заплачу, – сказала Мидори. – Постирается, и делов-то. Не стесняйся – кончай, сколько сможешь. Если так переживаешь, можешь купить и подарить мне новые… Или не можешь от моих рук?
– Еще чего.
– Тогда кончай. Давай. Сюда.
Я кончил, и Мидори принялась изучать мою сперму.
– Смотри, как много, – восхищенно сказала она.
– Переборщил?
– Ладно уж. Чего там. Хм, дурашка. Кончай, сколько можешь, – смеясь, сказала Мидори и поцеловала меня.
Вечером она сходила за покупками и приготовила ужин. Сидя за столом на кухне, мы пили пиво, ели тэмпуру и рис с зеленым горошком.
– Ешь хорошо, запасайся спермой, – сказала Мидори, – а я нежно помогу тебе кончить.
– Спасибо, – поблагодарил я.
– Я знаю разные способы. Начиталась женских журналов, когда у нас был магазин. Беременные-то не могут этим заниматься – вот в журнале и поместили особый раздел: что делать с мужем, чтобы он не изменял. Действительно, способов много. Интересно?
– Интересно, – сказал я.
Расставшись с Мидори, я развернул в электричке купленную на станции вечернюю газету, но, если подумать, совсем не хотел ее читать – попробовал, но ничего не понял. Уставившись на страницу непонятной газеты, я продолжал размышлять, что со мной будет дальше, что произойдет со всем окружающим меня. Порой казалось, что вокруг меня пульсирует мир. Я глубоко вдохнул и закрыл глаза. Я не раскаивался в сегодняшних поступках, и если бы пришлось все повторить заново, я был уверен – сделал бы то же самое. Пожалуй, так же обнял бы Мидори под дождем на крыше, так же вымок до нитки и так же кончил от ее руки в ее же постели. В этом не возникало сомнений. Я любил Мидори и был очень рад, что она вернулась ко мне. С ней у меня все будет хорошо. Как она сама говорила: кровь с молоком, она вверяла себя моим рукам. Я едва сдерживался, чтобы не обнажить ее, не распахнуть ее тело и не погрузиться внутрь этой теплоты. Я совершенно не мог остановить движение ее руки, сжимавшей мой пенис. Я хотел этого. И она хотела. Мы уже любили друг друга. Кто может этому помешать? Да, я люблю Мидори. И, наверное, должен был понять это намного раньше. Я просто долго избегал этого вывода.
Проблема заключалась в другом – я не мог толком объяснить Наоко такой поворот событий. Была бы иная ситуация… но сейчас я не мог позволить себе признаться Наоко, что полюбил другую. Ведь Наоко я тоже любил. Пусть даже любовь эта искривилась где-то по пути, но я без сомнений любил Наоко, для которой у меня внутри сохранялось нетронутым достаточно места.
Все, что я мог – написать письмо Рэйко и во всем честно признаться. Вернувшись домой, я расположился на веранде и, посматривая на впитывавший дождь ночной сад, придумал в уме несколько фраз. Затем сел за стол и начал писать.
«Мне очень тяжко сообщать об этом», – начал я. Затем полностью описал свои отношения с Мидори и рассказал о том, что сегодня произошло между нами.
Я любил и, пожалуй, по-прежнему люблю Наоко. Но то, что существует между мной и Мидори, – решает все. Я чувствую, что с трудом сопротивляюсь этой силе, которая со временем подхватит и унесет меня вперед. К Наоко у меня – жутко тихое и чистое нежное чувство, к Мидори – чувство совсем иного рода. Оно встало на ноги, шагает, дышит и бьется. И вместе с тем, меня трясет. Я не знаю, как мне быть. Ни в коем случае не собираюсь оправдываться, но я по-своему честно жил и никому не лгал. Старался никому не причинять боль. Поэтому совершенно не могу понять, за что меня забросило в такой лабиринт. Что мне теперь делать? Больше мне обращаться за советом не к кому.
Я наклеил марку срочной почты и той же ночью сбросил письмо в ящик.
Ответ от Рэйко пришел через пять дней.
Здравствуй!
Сначала хорошая новость.
Наоко идет на поправку быстрее, чем я думала. На днях разговаривала с ней по телефону. Вполне внятная речь. Говорит, что скоро сможет вернуться сюда.
Теперь о тебе.
Нельзя воспринимать вещи так близко к сердцу. Любить человека – прекрасно. Если эта любовь искренна, никого в лабиринт не бросят. Верь в себя.
Мой совет очень прост. Во-первых, если твое сердце заполнила Мидори, вероятно, вы полюбите друг друга. Может, у вас все будет складываться хорошо, а может и нет. Но это и есть – любовь. Раз влюбился – вполне естественно довериться этой любви. Я так считаю. Это – по-своему искренность.
Во-вторых, заниматься с Мидори сексом или нет – твоя личная проблема. Здесь я ничего сказать не могу. Поговори с Мидори и реши, что тебя устроит.
В-третьих, не говори обо всем этом Наоко. Если потребуется ей что-либо сказать, мы с тобой обдумаем подходящий план. А пока ей – ни слова. Доверь это мне.
В-четвертых, ты как мог поддерживал Наоко. Даже если у тебя пропадут к ней чувства, ты много чего еще можешь для нее сделать. Поэтому не переживай. Мы (я имею в виду как нормальных, так и ненормальных людей) – неполноценные люди, живущие в неполноценном мире. Мы не измеряем длину линейкой, а углы – транспортиром, мы не существуем наподобие сухого банковского вклада. Ведь так?
На мой взгляд, Мидори – прекрасная девушка. Читаю твое письмо, и мне становится ясно, что она заполнила твое сердце. Так же я понимаю, что твое сердце по-прежнему полно любви к Наоко. И это никакой не грех. Такое часто бывает в этом огромном мире. Будто в погожий день гребешь по озеру на лодке. И небо красивое, и озеро – тоже. Поэтому прекращай так страдать. Оставь все в покое, и оно пойдет своим чередом. Как ни старайся, когда больно – болит. Это – жизнь. Извини за такие слова, но тебе пора у нее поучиться. Ты иногда излишне пытаешься подстроить жизнь под себя. Не хочешь оказаться в психушке – приоткрой свое сердце, доверься ее – жизни – течению. Даже такая неполноценная беспомощная женщина, как я, понимает, как это прекрасно – жить. Правда. Так стань же еще счастливей. Постарайся.
Очень жаль, что у тебя с Наоко не будет «хэппи-энда». Однако, в конце концов, кто знает, что на самом деле есть хорошо? Поэтому никого не стесняйся. Почувствуешь, что можешь стать счастливым – лови свой шанс и становись им. Говорю по своему опыту, такой шанс бывает в жизни лишь два-три раза. Упустишь – будешь жалеть до конца своих дней.
Я каждый день сама для себя играю на гитаре. Пустое занятие. Ненавижу темные ночи, когда льет дождь. Хочу опять за тарелкой винограда поиграть на гитаре в комнате, где есть ты и Наоко.
Ну, пока.
Глава 11
И после смерти Наоко Рэйко мне прислала несколько писем, в которых пыталась уверить, что я не виноват – и никто не виноват. Что этого никто не мог остановить, как нельзя остановить дождь. Однако я не отвечал. Что я мог сказать? К тому же, какая теперь разница? Наоко больше нет на этом свете – она превратилась в горстку пепла.
В конце августа после тихих похорон Наоко я вернулся в Токио, сообщил хозяину дома, что ненадолго отлучусь, сходил на работу и извинился за то, что больше у них не появлюсь. Написал короткое письмо Мидори. «Сейчас ничего тебе сказать не могу, понимаю, что поступаю со своей стороны нехорошо, но прошу тебя еще немного подождать». Затем я три дня подряд ходил по кинотеатрам и с утра до вечера смотрел фильмы. Пересмотрев все токийские кинопремьеры, я собрал рюкзак, снял с банковского счета все деньги без остатка, поехал на Синдзюку и сел на первый попавшийся поезд дальнего следования.