— На положено член положен, — отвечает ему Гус. — Уйди с дороги, сынок, пока я тебе твои яйца в уши не забил. Чего уставился? Сегодня там, завтра тут. Никто не застрахован. Посторонись.
Часовой сдается. Оглядывается по сторонам:
— Только недолго, сэр. Ничего не передавать.
— Учи ученого… Ну что, Француз? Опять в говне по шею?
— И я рад тебя видеть, Гус, — улыбаюсь я.
— Штрафбат?
— Ага. Год первой категории.
— Это жопа, чувак, — резюмирует Гус.
— Я знаю, дружище.
— Бабу твою в два-два перевели. Железная девка.
— Цела хоть?
— Тьфу-тьфу. Твоих пораскидали, кто остался. Я их найду. И подругу твою тоже.
— Ей не говори. Просто привет передай, больше ничего не говори.
— Как будто сама не узнает. На вот, пригодится. — Он достает из-за пазухи блок сигарет и сует сквозь решетку.
— Я же не курю.
— Бери, там все курят. Пригодится. — И часовому: — Ты не видел ничего, понял?
— Понял…
— Спасибо, что забежал, Гус.
— Да все путем будет, Француз. Ты везучий, сукин сын. Может, и выберешься.
— Удачи тебе, Эрнесто.
— И тебе семь футов, амиго…
Времена, когда свежеиспеченных штрафников, приучая к новому для них статусу, неделями держали стоя по колено в ледяной воде в бетонном колодце — карцере, канули в Лету. Больше никаких издевательств и насилия над личностью. Не в прифронтовой полосе, это точно.
— Значит, так, солдат, — втолковывает мне усталый топ-сержант в возрасте, — забудь, кем ты был раньше. Все свои заслуги и звания забудь. Удаль свою и дурь тоже. Кем ты был? Морпехом? Тем более прижми задницу. Тут все равны. Как перед Богом. Отлучка без разрешения командира далее пятидесяти метров от расположения наказывается болью. Свыше ста метров — автоматически. Драки, неуставные отношения, крамольные речи — болью. Невыполнение распоряжения — болью. Нерадивость по службе — болью. Чтобы ты перестал ухмыляться, дружище, я покажу, что такое боль.
Сержант щелкает кнопками на небольшом пульте на рукаве своей брони.
— Присядь-ка, солдат, — требует он и тычет пальцем в рукав.
Жгучая лава окутывает меня со всех сторон. Я вдыхаю воздух, но вместо него в легкие течет расплавленный свинец. Боль разрывает меня на кусочки. Расчленяет тело. Раскладывает по полочкам мои органы. Трещат от огня пересохшие кости. Я в океане огня. В сердце звезды. Я горю внутри и снаружи и никак не могу сгореть полностью, осыпаясь пеплом, я снова поднимаюсь во плоти, чтобы снова окутаться пламенем. Нет мыслей. Нет воли. Только боль. Вселенский ужас внутри. Тело — пучки раскаленных добела струн. Вой раскаленного ветра в ушах. Белый свет врывается в глаза ледяным потоком. Я с хлюпаньем втягиваю живительный воздух, прерывая вой. Дрожат ноги. Горит грудь. В глазах красное мельтешение. Я судорожно дышу, скорчившись на стуле.
— Теперь понятно, что я имел в виду, солдат?
— Так точно, сэр! — Я неуклюже вытягиваюсь «смирно».
— Ты станешь идеальным солдатом. Ты выучишь устав назубок и без всяких там гипноштучек. Ты будешь в бой ходить так, что твои друзья-морпехи обоссутся от зависти.
— Так точно, сэр!
— Остальное тебе взводный расскажет. Твой командир взвода — рядовой Краев. Третий взвод роты «Альфа». По плацу направо, третья палатка — столовая. Найдешь командира там. Сейчас как раз обед по распорядку. Двигай.
— Есть, сэр!
— У нас тут все передвижения только бегом, — говорит топ мне вдогонку.
Плац — просто выровненная вручную и посыпанная щебенкой и кирпичной крошкой грунтовая площадка. На бегу представляю, сколько усилий приложили штрафники, чтобы обустроить среди развалин свой временный лагерь. Края плаца выровнены, как по ниточке. Палатки натянуты так, что не найти и морщинки. Ни соринки кругом. И никаких ожидаемых вышек с охраной. Хотя зачем они? Наши «пауки» — универсальные штучки. Сержант только что продемонстрировал мне, на что они способны. Строй сосредоточенных бойцов без оружия пересекает плац с другой стороны. Останавливается у столовой. По одному бойцы исчезают внутри. Дождавшись, пока последний окажется внутри, вхожу следом. Три длинных стола, окруженные легкими складными лавками. Бойцы чинно сидят и дожидаются, пока дежурные по столу раскидают по пластиковым мискам хавку — брикеты универсального полевого рациона. Потом складывают руки перед собой, как примерные детишки, и начинают читать молитву. Комбинезоны у всех потрепанные, но чистые и выглаженные, словно только что из прачечной. Отмечаю численность отделений — пять-шесть человек, не больше. Что-то не нравится мне в этой арифметике. Все сосредоточенно смотрят в столешницу перед собой.
— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.
Благослови, Господи, Императора нашего, Вооруженные силы его и всех, кто служит в них. Аминь! — несется негромкий размеренный хор.
Я внутренне содрогаюсь. Это вовсе не та молитва, что мы, заблудшие во тьме мятежные хищные волки, духи смерти, читаем каждое утро. Представляю, как буду бормотать трижды в день эту овечью чушь для слабаков, и снова зябко повожу плечами. «…ОРУЖИЕ НЕСПОСОБНО ЖАЛЕТЬ И СОМНЕВАТЬСЯ. И С ЭТОЙ МЫСЛЬЮ ПРЕДСТАЮ Я ПЕРЕД ГОСПОДОМ НАШИМ…» — звучит у меня внутри. Господь в представлении моем что-то абстрактное и великое, не имеющее ясного лица и чем-то напоминающее Императора.
— Не нравится молитва, рядовой? — обращается ко мне штрафник с крайнего стола. Бывший офицер как пить дать.
— Никак нет, сэр! — чеканю.
— Я твой командир взвода. Будешь в первом отделении. Садись за мой стол, солдат.
— Есть, сэр! — Так непривычно обращаться к рядовому как к начальнику. Придется привыкнуть — тут все рядовые, кроме командира роты и его заместителя.
После обеда взводный провожает меня в мою палатку.
— Это твоя койка, солдат, — говорит мне Краев, указывая на легкое парусиновое изделие со скатанным к изголовью грубым одеялом.
— Ясно, сэр.
— Порядок в тумбочке должен быть идеальным. Щетка и зубная паста слева, бритвенный гель и мыло — справа на верхней полке. Устав и документы для изучения — на средней полке, устав сверху. Принадлежности для ухода за одеждой и обувью — на нижней, причем щетки справа. Снаряженный ранец — в изголовье под койкой.
— Понятно, сэр!
— Вот еще что, солдат.
— Слушаю, сэр!
— У тебя первая категория. Это значит — без права помилования. Никакого искупления кровью. Значит — весь срок. Не вздумай соскочить. Если кончаешь жизнь самоубийством — умирает все твое отделение. Если нерадиво относишься к своим обязанностям — сначала наказывают тебя. Повторное нарушение — страдает все отделение. Свыкнись с этим. За тобой будут наблюдать в десять глаз. И ты сам наблюдай, коли жизнь дорога.
— Ясно, сэр!
— Порядок у нас простой. Один день — работы в расположении, изучение устава, строевая подготовка и так далее по распорядку. Один день — участие в боевых действиях. Это означает, что сутки мы сидим в окопах на переднем крае и, когда приходит нужда, получаем оружие и идем в атаку. В режиме «зомби», естественно. Так что откосить не получится.
— Понятно, сэр! — облизываю пересохшие губы.
— Друзей тут нет. Только командиры или сослуживцы. Невыполнение приказа автоматически влечет наказание болью. Топ-сержант уже показывал тебе, что это значит?
— Так точно.
— Если командир не наказывает тебя, наказывают его. Или подразделение. Тебе придется стать идеальным солдатом, рядовой. По-другому тут не бывает.
— Ясно, сэр. Рядовой просит разрешения задать вопрос, сэр! — Я вновь начинаю чувствовать себя салагой в чистилище. Казалось, навсегда забытое состояние.
— Задавайте.
— Есть ли шанс у идеального солдата выжить, сэр?
— Как у всех. В бою все одинаковы. Все идут в атаку. Так что смерть тут — лотерея.
— Ясно, сэр.
— Получи у моего заместителя свое имущество. Через тридцать минут желаю видеть твою койку, тумбочку и тебя самого в идеальном состоянии.
— Есть, сэр!
Командир взвода Краев слегка медлит. Оглядываясь, спрашивает тихо:
— Ты из морпехов?
— Так точно, сэр. Сержант, командир отделения. «Джульет»-три, четвертый второго, — так же негромко отвечаю я.
— Я тоже из Корпуса. Капитан. Командир разведроты. Первый полк. Тут много наших. Убийство?
— Неосторожное убийство офицера, сэр.
— Знаю я эти неосторожности, — усмехается бывший капитан. — Держись, морпех. Может, и повезет тебе.
— Спасибо, сэр! — На мгновение мне становится легче. Я не один тут такой.
Через полчаса от морпеховского братства не остается даже запаха. Я корчусь на земляной палубе от разрывающей каждую клеточку тела боли. На первый раз — всего три секунды. Рядовой Краев, командир взвода, находит заправку моей шконки не идеальной. А комбинезон мой недостаточно выглаженным. В течение получаса сеанс повторяется трижды, пока я не начинаю четче представлять образ идеального солдата. А потом в течение долгих четырех часов я в составе взвода марширую по щебенке плаца, отрабатывая доселе незнакомые строевые приемы. То и дело я падаю на палубу, разрываемый дикой болью. К вечеру я непроизвольно сжимаюсь от страха уже при одном приближении командира.
— Ничего, братан, — шепчет мне перед отбоем сосед по кубрику. — Живут и здесь. Привыкнешь. Я вот уже три месяца чалюсь.
Я молча киваю ему.
— Взвод… отбой! — Я прыгаю в койку, словно в воду с горящего борта. Одеяла взмывают над нами, как паруса, и саваном накрывают вытянувшиеся «смирно» тела.
Тропический дождь обрушивается на лагерь. Туго натянутая парусина полощет под порывами ветра. Барабанный шум ливня над головой глушит слова команды.
— Молитву… начинай!
— Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое… — гудит по палатке монотонный хор идеальных солдат.