бделался на званом приеме, и даже после сеанса у «психа» где-то глубоко остается смутное ощущение чего-то неприятного, что постоянно ускользает, стоит тебе сосредоточиться и попытаться вспомнить.
Комбат навещает нас, выслушивает рапорт взводного. Мы вскакиваем, кто в чем, тянемся смирно, он жестом отпускает нас, мы снова валимся, кто куда. Взводный своего добился. Его «Лоси» теперь на слуху. К его гордости, нас теперь даже называют «кровожадные лоси». Он держится так, словно в одиночку город взял. Слава наша сомнительна, но, по крайней мере, строевые морпехи перестали за глаза звать нас пенсионерами.
Штабные и охрана из штабного взвода сопровождают комбата. Среди них О'Хара, у нее своя работа, она что-то спрашивает у ребят, улыбается, где она — там кружок внимательных мужиков, даже наши бой-бабы не имеют к ней ничего и смеются вместе со всеми. Она что-то спрашивает, что-то рассказывает, но мне не слышно ни слова из моей берлоги между двумя монстрообразными креслами — бормотание визора делает ее речь неразборчивой. Она постепенно проходит вдоль всего холла, наконец, замечает меня.
Вскакиваю.
— Сидите, сидите, сержант, — говорит О'Хара.
— Добрый день, мэм!
— Здравствуйте, Трюдо, — она присаживается на край широкого подлокотника. — Говорят, ваше отделение отличилось?
— Можно и так сказать, мэм, — говорю, чтобы ответить хоть что-то.
Не говорить же ей, что меня до сих пор выворачивает, когда я вижу себя стоящим по колено в мясной каше.
Она смотрит на меня испытующе. Мягкая улыбка трогает ее губы.
— Я представляю, каково вам, сержант. Но вы выполнили приказ. Что бы про вас не говорили — вы молодцы.
— Конечно, мэм, — отвечаю я болван болваном, думая про себя: «Откуда тебе знать, каково мне, дорогуша?»
— Я действительно знаю, что с вами происходит, Ивен, — говорит она совсем тихо. — Это необходимые жертвы, поверьте.
Я никак не могу оторваться от ее бездонных глазищ. Я все еще не отошел от вчерашнего, чувствую себя, словно после хорошей попойки, и присутствие О'Хара не возбуждает меня, как раньше, словно я вижу ее во сне.
— Я все понимаю, мэм. Я проходил это на Форварде, мне проще, чем ребятам.
— Мы выполняем любые приказы, — говорит она, словно убеждая в этом саму себя.
— Конечно, мэм. Мы ведь морская пехота. Прирожденные убийцы. Нас этому и учили. Так что все нормально.
Она качает головой, слушая мою чушь и глядя куда-то в дальний угол. Вряд ли она видит там взводного, что-то увлеченно рассказывающего комбату. Уж больно ее взгляд рассеян.
— Ивен, что вы скажете, если я приглашу вас в бассейн после этой командировки? — неожиданно говорит она.
— Скажу, что удивлен, мэм, — отвечаю я честно.
— Чем же?
— Вашим вниманием, мэм.
— Вниманием офицера? Это так необычно?
— Вашим вниманием, мэм, — повторяю я.
— Вы невозможны, Ивен.
— Какой есть, мэм.
— Так ваш ответ — нет?
— Мэм, я с удовольствием поучил бы вас плавать, даже если бы вы проявили ко мне чисто профессиональный интерес, — я надеюсь, что мой ответ звучит не слишком двусмысленно.
— Тогда до встречи, Ивен. И постарайтесь не поломать мою успешную карьеру, обсуждая с товарищами наш разговор, — она пружинисто поднимается с улыбкой на губах.
— Сделаю все, что в моих силах, мэм, — отвечаю в том же тоне.
Пока мы валяемся на мягких коврах и креслах, осажденные Латинские кварталы бьются насмерть, отражая придуманное ими самими нападение. Эти гребаные революционеры, незаметные дядечки с тихими проникновенными голосами — они своего добились. Гнусные и безжалостные имперские оккупанты проводят геноцид среди выходцев из Латинской зоны. Герои-мальчишки бросают бутылки с бензином в патрульные броневики национальной гвардии. Толпа шпаны высыпает из всех щелей и добивает дубинками и ножами тех, кто успевает выскочить. Разъяренная потерями Национальная гвардия отвечает огнем на поражение по любому скоплению людей числом больше пяти. Малые беспилотники кружат между башен, атакуют людей с оружием. Снайперы оппозиции гибнут десятками. «Мошки» обнаруживают машины, набитые взрывчаткой, и их расстреливают до того, как они успевают нанести хоть какой-то ущерб. Мы лучше подготовлены. И это наш город. Мы берем его под полный контроль. Жители Зеркального организованы в дружины, они патрулируют свои дворы, подъезды и подвалы в сопровождении вооруженной до зубов полиции. Сдуру появившихся вне своего района латино частенько побивают до потери сознания — у всех в памяти недавние взрывы, пожары, убийства и похищения. Кровь льется рекой. Латинские кварталы окружены сплошной стеной колючих растяжек и блок-постов. Латинские кварталы превращены в гетто. Тут больше нет людей — тут только изгои. Они и были изгоями, пришлыми иностранцами, ими они и остались, только теперь у всех есть повод называть вещи своими именами и не стесняться в выборе средств и выражений. Нация возмущена и сплочена, как никогда. Английская зона испытывает небывалый экономический подъем. Заводы «Дюпон» работают на полную катушку. Челноки едва успевают перевозить продукцию на орбитальные порты. Правительство Союза демократических планет прислало Императору меморандум, в котором выражает озабоченность эскалацией насилия на Шеридане, гибелью тысяч мирных жителей, а так же экономической блокадой Латинской зоны, вследствие чего миллионам граждан грозит голод. Правительство Союза Демократических планет просит Императора разрешить ввоз в Латинскую зону гуманитарной помощи — продовольствия, удобрений и мини-заводов по производству сельхозоборудования. Правительство Союза Демократических планет выражает уверенность, что здравый смысл и вера в общечеловеческие ценности помогут Земной империи разрешить кризис. Наши попивают пиво и лениво обсуждают эти и другие новости, услышанные и увиденные по визору, по правительственному каналу. Я сижу и гадаю — откуда, нахрен, взялся это самый Союз Демократических планет, из какой задницы он вылез и почему я раньше о нем ничего не слышал? И почему бы старине Генриху просто не послать этих гуманитарно-озабоченных туда, откуда они пришли?
Я оставляю отделение на Трака. Уединяюсь в дальнем уголке холла, за кадками с широколистыми растениями, и достаю трофейный коммуникатор.
— Слушаю, офицер, — я смотрю на напряженное лицо своей бывшей — Лоры. Она явно не может понять, кто с ней говорит.
— Лора, это Ивен, — говорю я. — Как у вас дела? Никто не пострадал?
— Ивен? — она облегченно вздыхает, — Я тебя не узнала. Ты что, снова в армии?
— В Корпусе, Лора. В Корпусе. Так у вас все в порядке?
— Ой, да какая разница — армия, корпус… У нас все хорошо. Полиции кругом много, наш квартал беспорядки не задели. Так, пару окон выбили. Ивен, ты так неожиданно пропал. Мари тебя вспоминала. Ходили даже слухи, что тебя арестовали. У тебя все нормально?
— Были обстоятельства, теперь все хорошо. Деньги переведу в ближайшее время, — говорю я. — Ты не можешь позвать Мари?
— Сейчас позову, — она мнется, кусает губы. Добавляет нерешительно. — Ты поосторожнее там, ладно?
Сказать, что я удивлен — ничего не сказать. Отношения между мной и моей бывшей женой трудно назвать теплыми. Все, что было когда-то между нами (а было ли?), давно растворилось под напором ежедневной суеты. Хочу сказать какую-нибудь резкость на тему того, что если меня убьют, Корпус выплатит пособие на содержание Мари, и что волноваться за мою платежеспособность не надо. И тут же мне становится стыдно за дичь, что лезет в голову — человек, может быть, от души беспокоится за меня, все же не чужие, а я думаю про нее черт знает что.
— Ладно, — отвечаю я, — ты тоже береги себя. Передавай привет своему Генри. У меня времени мало, зови Мари.
— Сейчас. Удачи тебе… — она исчезает.
Пару минут сижу и разглядываю в кадре потолок ее квартиры.
— Привет, па! — изображение дергается и фокусируется на веселой мордашке дочери.
— Привет, солнышко! Опять перекрасила волосы?
— Фу, папа… Мне уже пятнадцать, ты не забыл? Я уже большая!
— Да уж вижу. Поди и мальчика себе уже завела?
— А чего? У всех есть, пусть и у меня будет! Не хуже, чем у других! У него отец — шишка в «Дюпоне», между прочим!
— Класс! А его счет в банке ты проверяла? Мужики такие лгуны, так и норовят пустить пыль в глаза. А у самих карманы дырявые!
Мы смеемся. Мари здорово подтянулась за полгода, что мы не виделись. Настоящая женщина. Даже не знаю, что ей сказать. Вот так скучаешь по человеку, а увидишь — и сказать-то нечего. Остается глупо улыбаться да натужно вспоминать какие-нибудь новости.
— Не грузись, па. Все у нас нормально. Ты сам-то как? Говорили, тебя фараоны упекли.
— Солнце, что за выражение!
— Ой, да ладно, па…
— Мари, ты уже не пацанка в песочнице. Ты красивая молодая женщина. Веди себя соответственно.
— Ладно, па. Извини. Я соскучилась. Ты что, снова в армии?
— Да, котенок. Так вышло. У меня все хорошо. Знаешь, я тоже соскучился. Даже не знаю, о чем говорить-то с тобой. Большая ты стала. Совсем взрослая…
— А ты не можешь ко мне вырваться? — с надеждой спрашивает меня дочь. — Я тебя с Вацлавом познакомлю. Он клевый, честно!
— Нет, котенок. Ты же видишь, что творится. А с Вацлавом — в другой раз. Будет приставать, скажи, что папа у тебя в морской пехоте. Придет и оторвет все лишнее.
— Что, правда? Ты морпех? Отпад! Па, а это вы черных уделали? Круто вы их!
— Все, котенок, мне пора, — меня слегка коробит от того, как легко моя дочь говорит о смерти десятков человек, я воровато оглядываюсь — нет ли начальства. — Я и так заболтался… Я просто увидеть тебя хотел. И не болтай там попусту. Я люблю тебя, милая.
— Па, я тоже тебя люблю! Па, ты отпросись ко мне, ладно? — она шмыгает носом совсем по-детски. Слезы у нее лежат недалеко, как у матери.
— Я постараюсь, милая. Пока!
— Пока! — Мари шлет мне воздушный поцелуй.
Несколько минут я тихо сижу, зажав коммуникатор между колен. Что ж я за перекати-поле такое? Моя крошка Мари стала просто леди. Скоро выскочит замуж, а я так и буду представлять ее карапузом, что любил прыгать на моих коленях и задавать глупые вопросы.