— Гадюка-три, здесь Лось-три, срочно, всем, кто есть, даю указатель.
Дымные следы реактивных гранат. Разрывы так близко, что того и гляди нас самих поджарит. Пара коробочек — наш последний резерв, оставляет позиции и выкатывается на искореженную улицу. Переношу целеуказатель. Снаряды проносятся над головой: подними макушку — сорвет башку. И тут «мошки» показывают, как красные метки расползаются по дому, возле которого мы лежим.
— Угроза слева! — успеваю я крикнуть, мы едва разворачиваем задницы, как уже Рыба со страху сносит череп пулеметчику, который появился в окне. Она хлещет и хлещет по окнам картечью, прилипла к палубе, растопырив свои ноги-тумбочки, ее переклинило от страха, кажется, она орет что-то, ее аптечка пуста, и мне нечем привести ее в себя.
— Всем назад, тридцать метров! Рыба, Нгава, прикрытие!
Мы пятимся под треск очередей, потом я переношу целеуказатель и командую отход группе прикрытия. Нгава семенит к нам боком, но Рыба словно не слышит — она боится отвести взгляд от этих страшных черных провалов, ей кажется — вот только она отвернется и ее тут же разнесут на кусочки, она долбит и долбит, не целясь, вышибает из стен облака каменной крошки, и я ору ей в нетерпении:
— Назад, дура! Назад! Отставить огонь! — и думаю про себя: «Только бы у нее патроны не кончились».
Я представляю, как Топтун ждет моей команды в своем железном склепе, припав к прицелу, палец его затек на гашетке, и вот-вот улицу гранатами из окон забросают, как вдруг вместо бубуханья дробовика слышатся только резкие щелчки — дуреха достреляла-таки магазин до железки. И тут же факел ручного минигана выплескивается из окна. Рыбу волочет по палубе, как кучу картофельных очисток. От нее только брызги брони летят. И как только зеленая метка на моем такблоке моргнув, исчезает, я нажимаю кнопку целеуказателя. Коробочка бухает дважды. Половинка дома рушится бетонным водопадом. Куски кувыркаются по палубе, каменная шрапнель хлещет по броне. Улица перед нами — сплошная груда битого камня.
На такблоке какая-то каша. Роту «Джульет» выбивают. Под дождем ракет и мин, среди разваливающихся горящих стен, рота откатывается назад, оголяет фронт, пытается перегруппироваться. В эфире какофония — ротный убит. Взводные один и два не отвечают, сержанты принимают командование и тоже гаснут один за одним. Коробочки на второй линии выхлестывают остатки боезапаса, их обстреливают из минометов, активная броня еле справляется с плазменными подарками. Комбат бросает нам на помощь единственный и последний резерв — взводы управления и разведки. Связисты, секретчики, ординарцы, корректировщики, делопроизводители, офицеры штаба — все мчатся к нам. Соседние роты поддерживают нас огнем, отсекая вторую волну наемников вдоль Писта дос Санфлаверс — Аллеи подсолнечников.
— Здесь Гадюка-три, принимаю командование за Гадюку, — передает взводный и такблок подтверждает, зажигает над ним командную метку.
Он вызывает взводы один и два, ему кто-то отвечает в три голоса, даже новичку ясно — мы разбиты, рассеяны, нас выбивают по одному, фронт практически прорван. Бауэр оставляет треть взвода на месте и подтягивает остальных к нам, он отдает команды, которые почти некому выполнять, его никто, кроме нас, не слышит, он разъярен, почти визжит от ярости — теперь это его рота, и мы морпехи, мы — ударная сила, морпехи не отступают, но нас слишком мало, и боеприпасов нет почти, надо оторваться, отступить, выровнять фронт, закрепиться, дождаться авиации и потом смести все к гребаной матери. И я и все остальные понимаем это, вот-вот взводный даст команду на перегруппировку, и мы прикроем остатки роты огнем. Но вместо этого наш горе-Наполеон, наш гребаный молокосос прибегает к последнему средству — срывает предохранительный колпачок и врубает нам режим «зомби».
Мы засыпаем, не успев и глазом моргнуть. Раз — и вместо грохота разрывов вокруг — только гул крови и еле слышная речь где-то далеко на заднем плане. Я словно мультик цветной вижу, где я — главный Микки-Маус с винтовкой наперевес. Мы играючи скачем по камням, даже для сказки мы бежим слишком быстро, я уворачиваюсь от гранат, игрушечные трассеры небольно тычут меня в грудь и отлетают прочь сплющенными насекомыми, я стреляю по появляющимся из дыма оскаленным мультяшным рожам, плохиши картинно подтягивают колени к груди, умирая, мне весело, мне надоедает стрельба, и я начинаю гоняться по перекошенным полам за увертливыми карликами, насаживаю их на штык, они сдуваются, как футбольные мячи, а потом — ха-ха, штык застревает в какой-то щели, пройдя через очередного карлика насквозь, и я достаю лопатку и мчусь дальше в увлекательный мультик, где мы посреди красивого огня сшибаемся — радостные футболисты, катимся в кучу-малу, мяча нет нигде, но те, кто смог выбраться из кучи, все равно продолжают бежать вперед — так положено по сценарию. А потом мультик кончается, и мы таращим глаза, не понимая, где мы, растерянная кучка среди горящих развалин — нас всего-то человек двадцать осталось, я весь уделан каким-то говнищем, оружия нет, только мокрая от крови лопатка в руке, и ноги дрожат, словно только что выбрался из-под штанги.
Такблок захлебывается, сообщая о критическом состоянии брони. Я и без него это знаю, мне больно дышать, левая рука — как чужая, наплечник вырван с мясом, плечо жжет, разгрузка с пустыми подсумками болтается на одном ремне, во рту — кровавая каша, кажется, я язык прикусил, и еще я вижу, как такблок показывает приближение звена штурмовиков и район удара. И нас в том самом районе.
— Воздух! В укрытие! — воплю я, но вместо крика издаю какой-то невнятный клекот, да и ни к чему крик — радио не работает.
Я бегу-прыгаю-ползу прочь на подгибающихся ногах, расталкиваю еще ничего не понимающих окровавленных футболистов, кто-то пытается меня остановить, я сшибаю его корпусом и прыгаю в какую-то темную щель, и не успеваю приземлиться, как небо обрушивается на землю.
Мне так спокойно сейчас, когда я вижу, как жуки-переростки вокруг вспыхивают и разлетаются малиновыми брызгами, и волна камня, как живая, встает передо мной и катится, готовясь проглотить все вокруг, и нет за ней ничего, нет других волн, как в океане, нет дна, нет берега — только вязкое ничто без цвета, боли и запаха. Закрывая глаза, я вижу почему-то коренастую Рыбу, мою наивную лохушку, которую, в сущности, я и узнать-то как следует не успел, а вот поди ж ты — из всего, что уношу сейчас с собой, я помню только ее, и жалость к ней, и сожаление, что не сумел уберечь. «Посылать людей на войну не обученными — значит предавать их», — так говорил какой-то мудрец. Китаец, кажется.
«Надо же, китаец, а такой умный», — думаю я, и волна подхватывает меня.
Первое, что я слышу, когда звон в ушах становится тише, это чей-то хриплый голос. Глаза с трудом фокусируются на полузасыпанном теле. Это ж надо — Калина. Лежим бок о бок, словно младенцы в кроватке. Я выколупываю изо рта комки грязи. Сплевываю непослушным языком. Нос едва дышит — кровь запеклась и там. Весь низ моего шлема загажен черно-красными наслоениями.
— Слышь, братишка, у тебя воды нету? — скулит Калина, и я с трудом разбираю его слова на фоне окружающего нас грохота.
Забрало его перекошено, стекло выбито из пазов, он смотрит на меня в упор, но вряд ли узнает. Губы его потрескались и черны от запекшейся крови. Глаза ввалились и сверкают белками из невообразимой глубины. Слезы чертят дорожки на грязной коже. Тяжелая балка придавила его ноги, он засыпан щебнем по грудь, и броня его, судя по погасшим индикаторам, сдохла давно. Шевелясь, как под водой, ощупываю себя. Вроде цел, ничего не оторвано. Фляги нет, конечно. Ничего нет. Сама скорлупа моя — ископаемая кость, вся в трещинах и выбоинах. Мертвая панель такблока.
— Нету воды, Калина. Извини уж, — говорю, пытаясь сесть.
— Ты мне на ноги полей, братишка, слышишь? Ноги у меня горят, погаси ноги, — просит Калина.
— Нечем мне тебя полить, братан. Узнаешь меня?
— А? Кто это?
— Я это. Трюдо. Трюдо, говорю, — кричу ему в лицо.
— А, Француз… А меня видишь, зацепило… Дай воды, садж…
— Нет воды, — говорю тихо, и Калина слышит меня каким-то чудом.
— Вишь, как оно повернулось, Француз, — бормочет он в полузабытьи. — Я ж тебя грохнуть хотел сегодня… Совсем собрался… Мудак этот положил нас всех… — голос его все тише, он еще шепчет что-то покаянное, но я не разбираю ни слова. Он смотрит на меня, не мигая, его глаза-колодцы полны драгоценной влаги, монолог истощает его, он заходится тяжелым кашлем, тело его бьется в каменном плену, черная кровь толчками выплескивается изо рта.
Я думаю о том, что действительно странно все повернулось. Час назад мы готовы были в спину друг другу стрелять, а сейчас лежим, почти обнявшись, и Калина мне в лицо кровью кашляет. А мне не то что ненавидеть его — отвернуть голову лениво. И пока я так думаю, Калина прекращает плакать. Только кровь из уголка открытого рта продолжает сочиться. Неизвестный науке соленый источник с высоким содержанием железа. От жидкости этой трава гуще, верно говорят, не врут. Лучшее на свете удобрение. После дерьма.
Я осторожно выбираюсь из каменного плена. Ноги не держат меня, я поднимаюсь, и сразу падаю на корточки, спиной к обломку стены. Опираясь на чью-то винтовку, ковыляю в сторону шума. Броня моя не работает, а значит — не найдут меня, и подохнуть тут — вовсе не то, о чем я мечтал. Винтовка с примкнутым штыком, чтоб вы знали, самый хреновый из костылей. Так и норовит из-под ладони выскользнуть. И штык в камнях застревает.
Бухает уже вокруг, кажется. Без привычной прицельной панорамы не вижу ни зги. Ковыляю на ощупь. Дышать невозможно, воздух — сплошная гарь пополам с пылью, аж в глотке вязнет. «Меня нельзя убить, ибо за мной встают братья мои, и корпус продолжает жить, и пока жив корпус — жив и я…» — бормочу бездумно себе под нос. Я слепо петляю вокруг каменных островков. Откуда-то доносится знакомый голос. Показалось? Нет, точно — кричит кто-то. На четвереньках взбираюсь на холм из штукатурки пополам с кирпичами. Костыль, позвякивая, тащится за мной на ремне. У подножия рукотворного холма сидит лейтенант Бауэр, собственной персоной, и ствол его оружия смотрит мне прямо в лицо.