— Это я… сэр… — говорю с трудом, понимая, что не слышит он меня. Опознаватель «свой — чужой» не работает, и мой резьбовой взводный сейчас вышибет мне мозги. И я сползаю головой вниз к его ногам.
— Трюдо, мать твою, у меня винтовку заклинило, — сообщает мне лейтенант, пока я пытаюсь подняться.
— Ты как, в порядке? — спрашивает он устало, но для проформы как-то. — Давай, некогда расслабляться, шагай вон к той стене, там наши. Стрелять можешь? Прикроешь их, мы в атаку идем.
— Да, сэр. Так точно, — отвечаю, балансируя на неровном камне.
Лейтенант диктует указания пушкарям. Кажется, нам все же что-то подбросили для поддержки. И свист повсюду — беспилотники подошли. Он собран и деловит. Он в своей стихии, зеленый гигант на поле брани, оружие Императора, хозяин своей судьбы. Только вот с братьями у него напряг. Положил он братьев своих, без счета.
— Здесь Гадюка, всем, кто меня слышит, тридцать секунд до атаки, ориентир триста шесть, включаю отсчет! Сердитый-четыре, ориентиры триста восемь, триста десять, правее два, огонь по готовности. Внимание, рота!..
Он вот-вот произнесет волшебное «вперед». И мои братаны за той стеной опять полезут под пули потому, что морпехам отступать не положено.
…Я ДОЛЖЕН УБИТЬ ВРАГА РАНЬШЕ, ЧЕМ ОН УБЬЕТ МЕНЯ… ПРИ ВИДЕ ВРАГА НЕТ ЖАЛОСТИ В ДУШЕ МОЕЙ, И НЕТ В НЕЙ СОМНЕНИЙ И СТРАХА… ИБО Я — МОРСКОЙ ПЕХОТИНЕЦ…
— Что ты сказал? — поворачивается ко мне взводный. — Ты еще здесь?
— Нет, сэр. Меня уже нет.
Я поднимаю забитый грязью костыль и нажимаю на спусковой крючок. Длинная очередь в упор выколачивает из лейтенанта облако чешуек брони. Или крови? Да какая, к дьяволу, разница. Предводитель лосей обрушивается на камни дырявым мешком. Пустой магазин с писком вылетает из держателя. Сажусь, где стоял. Сото высовывает ствол из-за стены. Узнаю его по пижонской мишени на шлеме.
— Француз? Лейтенанта не видел?
— Убило лейтенанта…
Сото смотрит непонимающе на меня, потом на тело у моих ног. Посмотреть бы на его лицо, да под загаженным стеклом не видно ни черта.
— Ясно. Жди санитаров.
Он исчезает в дыму.
Огонь впереди усиливается. Я ложусь на спину и закрываю глаза. Пыль в них сыпется немилосердно. Как ты там, тростинка моя? Кажется, я сплю. Слышу тихие голоса. Слова перекатываются в моей черепушке, толкутся от уха к уху, сшибаются между собой.
— Подбери винтовку.
— У нее магазин перекосило.
— Все равно возьми, на запчасти сгодится.
— Чертов жмот. Вечно я с тобой, как старьевщик.
— Не ворчи. Подсумок проверь.
— Пусто.
— Сними его, он целый.
— Белый, внимательнее. По сторонам смотри.
— Да чисто тут. Авиация поработала. Уходить бы надо.
— Успеешь…
Голоса странно двоятся и троятся, и мне кажется, будто я слышу их наяву. Постепенно голоса становятся такими четкими, словно я слушаю радио. Грохот боя впереди усыпляет мою бдительность. Резкий стук камушков по шлему слышу, когда надо мной уже нависает неясная фигура. Ствол смотрит мне в лицо. Я хлопаю глазами, глядя в черный зрачок. «Вот и все», — мелькает в голове, и апатия сменяется желанием во что бы то ни стало продать свою жизнь подороже. Я резко перекатываюсь вбок и пытаюсь подсечь ноги незнакомца. Удар сзади по голове вбивает меня носом в пыль. Гул внутри шлема, гул внутри головы — как эхо в горах. Без действующих демпферов мой котелок не полезнее, чем допотопный стальной шлем, что носили когда-то прадеды. Меня бьют еще раз. Для верности. Прикладом, очевидно. Скручивают руки за спиной.
— Смотри-ка, целый сержант! — радуется голос. Опять двоится в голове. Кажется, я услышал голос за долю секунды до того, как звук коснулся ушей. А может, контуженая башка фокусы творит.
— Нормально. Две штуки на дороге не валяются, — отвечают ему, — броню его отключи.
— Сдохла скорлупка, — после короткого осмотра констатирует мой пленитель.
— Ну что, взяли? — меня подхватывают под локти и сноровисто волокут по камням. Ствол третьего конвоира то и дело тычет меня в спину, подталкивает, напоминая — глупостей не надо, морпех.
— Грохнуть тебя, дружок, все меньше таскаться, — снова слышу я. И другой голос:
— Ноги делать надо. Совсем Дикий съехал, под носом у имперцев шляться.
Удивляюсь, кругом ад кромешный, как я слова-то различаю? Меня тащат вниз по разбитой лестнице. Темнеет окончательно — мы в каком-то подвале. Конвоир зажигает фонарик. Рассеянный луч выхватывает грубые каменные стены. К нам присоединяются еще двое. Я ощущаю, как отпускает их напряжение и как испытывают они мгновенное облегчение от того, что больше не нужно торчать в охранении у входа в туннель, каждую секунду ожидая «котенка» или снайперской пули.
— Подарок партийным товарищам, — с иронией комментирует мое появление тот, кого называют Диким.
Мои попытки идти самостоятельно заканчиваются одинаково — я получаю прикладом между лопаток. Так и волокусь между двух жилистых лбов — ноги по камням. Когда глазам становится больно от напряженного разглядывания неровных стен, я испытываю легкий приступ дурноты. Пространство вокруг идет волнами и исчезает в мельтешении разноцветных искр.
Я смаргиваю муть и ошалело таращусь вокруг. Ну и дела. Туннель исчез.
Часть третьяИГРА В РЕАЛЬНОСТЬ
Вот и сбылось — я в Коста де Сауипе, курортной жемчужине Латинской зоны, что возле Мар Азуре — Лазурного моря. Берега внутреннего моря — сплошные пляжи из крупнозернистого красноватого песка. Отели, рестораны, казино — все это сияет и переливается сногсшибательным калейдоскопом, заливая полнеба заревом, как будто и нет никакой войны. Все это я вижу мельком, пока наш грубый открытый джип пересекает набережную Роз и углубляется в лабиринт извилистых улиц. Я с удивлением кручу головой, это так не похоже на мои представления о Латинской зоне — тут нет грязи и мусора, воздух напоен запахами соли и окультуренной тропической зелени, вокруг множество машин и люди совершенно не похожи на привычных мне плюгавых выродков — они радостны и добродушны, у них легкие походки, расправленные плечи. Кажется, улица сияет от сотен белозубых улыбок. Сижу, стиснутый с боков двумя расслабленными громилами. Машина петляет между островками зелени, огромные пальмы свешивают над нами свои опахала. Цветной душистый мир проносится мимо меня. Дикий оборачивается с переднего сиденья.
— Ну что, нравится? — под звуки зажигательной самбы, что выплескиваются с открытой веранды ресторана, спрашивает он. Гордо, словно этот город построил если не он, то уже его отец — точно.
Я чувствую его искренность, он расслаблен и благодушен, я вполне могу его понять — он вернулся на базу, и на какое-то время он свободен от войны и смерти, в его программе на ближайшие дни только вино, море и сногсшибательные женщины. И он уже не здесь, он в мыслях на ночном пляже, и я вместе с ним чувствую на себе чьи-то обжигающие губы. Мария-Фернанда, крошка мулатка с голубыми глазами. И еще я знаю, что он не испытывает ко мне неприязни, — я для него просто две тысячи кредитов, снабженных ногами для удобства транспортировки.
— Нравится, — отвечаю.
За прошедшие сутки я здорово привык к голосам внутри черепушки. Пугаться перестал. Более того, сегодня ночью я начал воспринимать еще и эмоции окружающих. Глупости, скажете вы, слушая мою галиматью, бред контуженного. Может быть. Какое-то время мне самому хотелось в это верить. А так — или я с катушек слетел, или и впрямь экстрасенсом заделался. Нет, не тем экстрасенсом, что пудрят мозги доверчивой публике в студиях. Настоящим, без дураков. Если я напрягусь, то могу прочитать любого из проносящейся мимо толпы. Уродов, что по бокам у меня сидят, читать не интересно. Тот, что слева, постоянно деньги свои пересчитывает, вспоминает номера счетов. И еще повторяет без конца последовательность обслуживания лаунчера «Дымка». Профессионал, мать его. Тот, что справа, Белый, тихо ненавидит Дикого. За то, что командиром группы назначили не его, за то, что Дикий заставляет со мной таскаться, вместо того, чтобы просто пристрелить, за то, что опять проиграл ему пари, и теперь от премии за мою душу не достанется ему ни хрена.
Водитель давит на педаль, и с визгом покрышек я едва не прикладываюсь физиономией о спинку переднего сиденья. Шикарная смуглокожая женщина улыбается нам обворожительной улыбкой и, качая бедрами, уносит через дорогу водопад черных волос. Водитель провожает ее восхищенным взглядом. Он все еще не отошел от очарования этого странного города.
— Сколько смотрю на них, все привыкнуть не могу, — говорит он, извиняясь. — Они тут будто из другого теста.
— Погубят тебя бабы, Треф, — замечает Дикий.
И снова он мысленно прикасается к своей Марии-Фернанде.
Я отряхиваю с себя липкие мыслишки конвоиров. Господи, неужто каждая женщина чувствует тоже, что и я? Меня передергивает от мысленной вони.
— Глянь-ка, а морпеху не нравится! — гогочет тот, что справа. — А говорят, голубых у имперцев нет.
— Тебя б я отымел с удовольствием, сладкий мой, — говорю ему, причмокивая губами.
Под дружный смех компании Белый бьет меня кулаком в лицо.
— Так веселее, дружок? — спрашивает он и добавляет еще.
— Хватит, Белый, — не оборачиваясь, говорит Дикий. — Замочить мы его и в Олинде могли.
— А чего, мне понравилось. Горяченький мой.
Я сплевываю кровь и хлюпаю разбитым носом, стараясь вдыхать помедленнее.
— Скоро тебе понравится еще больше, — обещает громила. — Герильос любят таких крутых мальчиков, как ты. Сначала ты будешь кончать от счастья и петь им все, что знаешь и не знаешь. А потом они сделают тебе шарф из кишок и подвесят на видном месте, чтобы твои дружки полюбовались. Маникюр тебе сделают — закачаешься! Большие специалисты по ногтям.
Ухмыляюсь упрямо одеревеневшими губами. Хрен тебе я испугаюсь. То есть боюсь-то я аж до дрожи в коленях — видел я, что эти выродки с пленными делают, да виду не показываю. Все равно не поможет. Ощущаю волну похотливого животного удовлетворения, что исходит от Белого. Представляет, гад, как меня ломать будут, и тащится. Красивые женщины на улицах больше не привлекают моего внимания. Теперь я все больше обращаю внимание на тройки голодранцев в шортах и с повязками на руке — революционный патруль. Патрули смотрятся мятым окурком в блюде с морским салатом. Лучше бы меня в развалинах накрыло. «Ну, и что я тебе такого сделал?» — спрашиваю я Господа. Тот молчит, естественно, старый приколист. От ожидания чего-то ужасного немеют ноги. Заставляю себя разозлиться. Не получается. Тогда начинаю медленно и глубоко дышать. Не время еще помирать.