— Огонь не прекращать! Огонь! — кричу в коммуникатор.
Мелькает огненный росчерк. Через долю секунды на месте комендатуры восходит маленькое солнце.
Крики вокруг. Боль в глазах.
«Как больно! Глаза! Мои глаза!» Многоголосый мысленный вопль вот-вот разорвет череп.
Низко над головой проносится грохочущая тень.
— Имперцы! Десант! Продали нас, суки! Валим! Они везде! — несутся суматошные вопли.
Мутная пелена сквозь искры в глазах. Что-то огромное заслоняет свет. От его поступи дрожит палуба под ногами. Яростно тру глаза, смаргиваю слезы. Рев многоствольного пулемета разрывает мне перепонки. Да это же КОП! Комплекс огневой поддержки мобильной пехоты! Наши!
Стальной верзила с пушкой-конечностью справа и многоствольным пулеметом слева снова с визгом раскручивает ротор. Гремит длинная очередь. Куда он бьет? И тут же понимаю — куда. Бойцы моего резерва, кто где, разлетаются брызгами плоти. Кто-то еще бежит в дым, кто-то со страху или от отчаянья выхлестывает в грудь истукану остатки боезапаса, высекая искры из серой брони. Пулемет стихает и в следующий миг из боевого робота вырывается струя огня.
Звериные вопли сжигаемых до костей живых существ. Я бы рад закрыть свой череп, но не могу. Чужая боль врывается мне прямо в мозг. Смертный ужас. Ненависть. Ярость. Леденящий страх, лишающий воли. Снова боль. Не выразить словами, как больно. Тонны боли! Километры боли! Гигаватты боли! КОП снова переступает, разворачивает торс. Бухает безоткатка. Яркая вспышка вспухает дальше по улице, там, где лежали наши пулеметчики.
— Мы свои! Союзники! — отчаянно кричу, размахивая руками над головой.
Первый опрокидывается на спину, прошитый чьей-то короткой очередью. Неясные быстрые фигуры прыгают в дыму.
— Свои! Союзники! Отряд «Мангусты»! — ору, прыгая навстречу десантникам.
КОП гудит сервоприводом, стремительно разворачиваясь ко мне. И за мгновенье до того, как он испепеляет меня высокотемпературной смесью, я понимаю жуткую правду.
«Шпиены гребаные! Суки! Мы так не договаривались!» — хочу крикнуть я, и, вспыхнув свечой, погружаюсь в глубины доменной печи.
Я вижу откуда-то, как горит, чадя, мое скрюченное тело. Как переступает через мои обугленные ноги десантник в легкой броне. Вижу, как сквозь дым проступают еще силуэты, как они принимают цвет битого кирпича, сливаясь со стенами.
— Красный-восемь, здесь Камень-третий. Сектор зачищен, — доносится глухо из-под лицевой пластины.
И рябь наваливается на меня, размывая картинку.
Первое, что я вижу, открыв глаза, это хмурое вечернее небо. Небо качается, я слышу хруст щебня. Пытаюсь повернуть голову. Получилось. Шевелю руками — слушаются, но как-то вяло, будто чужие. Щупаю пальцами под собой. Брезент. Носилки. Меня куда-то несут.
Не может быть. Я же сгорел, умер, превратился в жареное мясо.
— Где я?
— Все нормально, сэр, мы вас вытащим, — отвечает молодой голос. — Мы с эвака. «Белые грачи». Инъекция сейчас подействует, потерпите.
— Белых грачей не бывает. Где я?
— В Олинде, где ж еще, садж! — второй голос, со стороны головы. Выворачиваю шею, как могу, вглядываюсь до боли. Вижу только припорошенную пылью броню на спине. Спина качается.
— Как в Олинде? Я же в Косте был…
— Не, брат. В Косте ты быть никак не мог. Косту полмесяца назад взяли. Ты в Олинде, не сомневайся. Не дрейфь, выкарабкаешься, братан. И не таких откачивали.
— Какое сегодня число?
— Десятое декабря. Вам вредно говорить, сержант, — пыхтит молодой голос со стороны ног.
— Десятое… — мир качается вместе с носилками. — Шутник…
Снова говорящая спина:
— Садж, помолчи. Нельзя тебе трепаться. Стас, кончай треп, видишь, бредит он.
Олинда. Десятое. Вот это глюки. Все как настоящее. Точно, чип с катушек слетел. Брежу. Почему брежу? Какой, нахрен, чип? Я же сгорел. Поджарился, как в печке.
Свист лопастей. Далекие выстрелы. Одиночные. Темнеет. Край неба розовеет сквозь хмарь.
— Задвигай! — меня обхлестывают ремнем, чтобы не болтался дерьмом в проруби, вталкивают носилки в полозья и вкатывают в темное нутро вертушки.
— Готово! Ходу! — пандус за мной с гудением поднимается. Мягкий гул давит на уши. Взлетели. Качает. Зажигается свет. Справа, куда так и смотрю на вывернутой шее, вижу знакомую улыбку. Сытый из первого отделения. Глаза его пусты — накачан дурью до бровей. Голова его торчит из застывшей бурыми комками реанимационной пены. Однако меня узнает.
— Привет, Француз! — бормочет он.
Отворачиваюсь. Не хватало еще с призраками болтать. Слева тело, накрытое зеленым пончо. Край пончо от тряски сползает, открывая белое лицо. Что-то знакомое. Кровь запеклась на подбородке. Это же… Калина! Мать моя женщина, да что это такое! Дергаюсь, пытаясь отползти от жуткого соседства.
— Э, нет, садж, — веселый голос, — потерпи, брат. Скоро приедем. Девки, солнышко, все дела… Все, как раньше. Что-то дурь тебя не берет. Стас, вкати ему боевого.
Холодное прикосновение к шее. Коротко пшикает инъектор. Пончо с жестким шуршанием закрывает лицо мертвеца.
— Слышь… служба… лейтенанта там рядом не было?
— Был, был, — успокаивает голос. — Аккурат рядышком с тобой и лежал. Извини, его следующим рейсом заберем. Спешка ему уже ни к чему.
Я снова поворачиваю голову. Сытый все еще улыбается устало, но глаза его уже закрыты. Его улыбка похожа на оскал покойника. В башке погребальный звон. Десятое декабря. Олинда. Коста де Сауиппе. Новый год, майор О'Хара и жидкий огонь в награду.
Вдруг понимаю, что в голове моей только я. Никаких чужих мыслей. Напрягаюсь, нащупывая сознание медика. Пусто, я опять нормальный. Да где же я, черт возьми! И кто я?
Олинда. Десятое декабря. Я начинаю смеяться. Сначала тихонько, чтобы не разбудить Сытого. Потом громче. Я никак не могу остановиться. Слезы брызжут из глаз. От смеха. Конечно от смеха. Я давлюсь хохотом, хлюпая носом.
— Ну-ну, садж, все нормально, — совершенно как ребенка, утешает меня медик. — Надо же, как коктейль-то тебя торкнул.
Со стоном начинает метаться раненый. Медик отпускает мою руку и спешит к нему.
Успокаиваясь, я тихо всхлипываю, погружаясь теплые волны. Мягко качается палуба. Я закрываю глаза.
Десятое. Олинда. Бауэр. Все нормально. Я просто спятил нахрен. У меня только что украли несколько месяцев жизни, в которой я спас целый город.
Часть четвертаяРАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ
Передовой район сосредоточения номер восемь. Авиабаза Коста де Сауипе. Километры площадок складирования, заставленных ящиками, контейнерами и техникой. Бесконечные бетонные взлетно-посадочные полосы и рулежные дорожки перемежаются коробками складских ангаров. В сопровождении конвоя иду по широкой аллее, которую уже успели обсадить развесистыми кустами, новенькие казарменные бараки — как увеличенные во сто крат пищевые брикеты, пехотный сержант без брони, в одном тропическом комбезе бегом гонит мимо меня толпу салаг с распаренными красными лицами.
«Малышка Мэри любила меня, Малышка Мэри вся из огня, Малышку Мэри не любила родня, Малышка Мэри — всё для меня…» — задыхаясь, речитативом декламируют салаги.
На перекрестке небольшая очередь в армейскую лавку, продают всякую дрянь — тропические вкусности, дезодоранты, средства от насекомых, презервативы. В очереди сплошь довольные жизнью и собой тыловые крысы, те, что выстрелы слышат только со стрельбища неподалеку — снабженцы, технари, штабные летуны. Гомоня, выбираются из свежепостроенного борделя, похожего на склад, счастливые морпехи, видно им халявы отвалили — кинули на переформирование. Все, как в Форт-Марве. Цивилизация наступает.
Персонал борделя почти полностью из местных жительниц. Стратегия завоевания симпатий в действии. Мы их настолько завоевали, симпатии, что местные толкутся у внешнего ограждения косяками, стремясь угодить господам военным и попасть на любую работу. А может, им просто детей нечем кормить. Был я в этом борделе. Ничего особенного. Сплошь серые мыши с приклеенными улыбками.
Никакой войны вокруг, будто во времени назад перенесся. Только пузатые транспортники низко над головой один за одним с ревом на посадку заходят — снабжение группировки не прекращается ни на минуту. Никто не обращает на них внимания. К грохоту двигателей над головой привыкаешь быстро. В госпитале я перестал обращать на него внимание уже на третью ночь. Меня там так основательно подштопали, что я теперь как новенький. Сплю, как убитый и ем с удовольствием. К тому же психи так поковырялись в моей черепушке, что теперь любая мысль или реакция на что-то для меня — целое открытие. Будто влез в тело чужого человека, и привыкаешь к нему постепенно. Даже тяга к жизни какая-то появилась. Тоже мне — подсолнух на помойке. Коррекция личности, вот как это называется у психов. Прямо при выписке на меня и напялили наручники, едва успел влезть в новый комбез. Пока я валялся на чистой шконке и горстями жрал всякую химию, военным следователям вполне хватило времени нарыть против меня приличную кучу дерьма.
— Нам сюда, сэр, — говорит один из конвойных, пехотный капрал, показывая на поперечный проезд.
Надо же. Барак, где расположен военно-полевой суд, расположен наискосок от борделя. Очень символично. Меня сразу проводят в зал, мимо череды клеток с сидящими рядом конвоирами. Капитан с петлицами военного юриста — председатель суда. Выглаженный до стрелок на рукавах и чистый до неприличия полевой комбинезон смотрится в помещении с неровными бетонными стенами неестественно. Сверкающие ботинки, надраенные наградные колодки. Плесень штабная. Пара членов суда. Сержант-морпех и лейтенант-артиллерист. Оба чувствуют себя не слишком уютно в непривычной обстановке. Сразу видно — недавно с фронта. Сбоку, на жесткой лавке — военный следователь. Молодой чернявый лейтенант с щегольскими усиками.
Меня пристегивают наручниками к вертикальному металлическому поручню. Усаживают на лавку. Что-то мне этот поручень напоминает. Никак не могу вспомнить, что именно.