Никого и ничего.
Меня просто оставили здесь помечтать. Позволили задержаться на Капле дольше обычного, побыть одной. И не на несколько минут, а на долгие часы.
Во мне теплится крошечная надежда: все потому, что они видели наш с Брэмом поцелуй и теперь спешно заняты составлением новых планов, в которых присутствуем мы оба. Но росток надежды забивает тревожная мысль о том, что это затишье – предвестник чего-то зловещего.
Холод ползет по моим плечам, и меня бьет мелкая дрожь. Медленно, я поднимаю свисающие ноги и подтягиваю колени к груди. Я больше не чувствую себя такой свободной и беззаботной. С тяжелым сердцем, я поднимаюсь и бреду по дорожке обратно к Куполу.
Проходя через сады, где вечно суетятся матери, ухаживающие за растениями, я с удивлением замечаю, что вокруг – никого.
Я совсем одна.
В столовой, где я обычно ужинаю, тоже пустота. Ни еды, ни людей. Как будто все вымерло.
Вконец растерянная, я предпринимаю последнюю отчаянную попытку выяснить, что происходит, и иду туда, куда мне меньше всего хочется пойти: в кабинет Вивиан. Я стучусь в закрытую дверь, но никто не отвечает. Либо Вивиан там нет, либо она попросту меня игнорирует. Как бы то ни было, меня окружает жутковатая тишина.
Вот, значит, какое наказание мне придумано.
Я опускаю голову.
Одиночество красноречивее любых упреков и разочарования. И ранит больнее. От слов недовольства или недоверия я могла бы отмахнуться, но одиночество, на которое меня обрекают, унизительно и жестоко. Почему они решили низвергнуть меня с пьедестала, на который сами и вознесли?
Боюсь, я уже знаю ответ на этот вопрос. Так мне напоминают, что без них я совершенно одинока.
26Ева
Сон никак не идет. В голове бесконечно прокручиваются события прошедшего дня. Миг полного блаженства сменяется сокрушительным отчаянием от осознания того, что я наказана за запретную радость.
Наивная, я все еще надеюсь, что они увидят смысл в моих поступках. В конце концов, мы же заодно с матерью-природой, а не боремся против нее. Я готова и даже буду счастлива с ними сотрудничать – мне совсем не хочется вести себя как обиженный подросток, в которого они превратили меня своей травлей.
Хотя мне есть о чем подумать, в какой-то момент я все-таки проваливаюсь в сон, потому что просыпаюсь утром, когда солнце, как обычно, светит в окно. На долю секунды я задаюсь вопросом, не вернулось ли все на круги своя. Возможно, они решили, что я усвоила урок и наказание одиночеством можно отменить. Может, они даже захотят обсудить со мной мои идеи.
Очень скоро я понимаю, что ошибаюсь.
Тишина звенит в ушах, и дверь моей комнаты остается закрытой. Никто из Матерей не приходит ко мне с завтраком или помочь мне с утренним туалетом.
Никого.
В животе урчит. Оставшись вчера без ужина, я зверски голодна. Это ощущение внове для меня.
Я выжидаю несколько минут, чтобы убедиться, что никто не придет, и выбираю самостоятельность. Что и говорить, смешно и нелепо полагаться во всем на Матерей. Не будут же они обслуживать меня до конца моих дней.
Я захожу в ванную и раздеваюсь. Пока я снимаю ночную рубашку, в зеркале мелькает мое обнаженное тело. Я замираю, а потом подхожу ближе к зеркалу. Мне редко выпадает возможность посмотреть на себя без одежды. Рядом со мной постоянно кто-то крутится, направляет мои движения, раздевает и одевает, но теперь, когда никого нет, я вольна делать, что хочу.
Мой взгляд скользит по дерзко торчащим грудям, тонкой талии и изгибам бедер, по гладкой бледной коже. Это так должно выглядеть женское тело? Мне не с чем сравнивать, но я невольно задаюсь вопросом, приятно ли мое тело взорам других. Имеет ли это значение? Конечно, и все из-за Брэма. Я хочу, чтобы он увидел меня такой и ему понравилось то, что он увидит.
Эта мысль наполняет меня неожиданной грустью.
То, что я стою здесь одна, совсем не вписывается в мои мечты. Сглатывая слезы, я иду в душ. Единственное место, где я могу поплакать вдали от чужих глаз.
27Брэм
Первый день дисквалификации чуть не довел меня до ручки. Я убивал время, расхаживая по нашей комнате в общаге, проклиная все и вся, стараясь не думать о Еве, что, впрочем, не удавалось. Я с радостью забрался в постель, рассчитывая уснуть и дать разуму передышку. Сон, явившись ненадолго, вскоре улетучился.
Вот уже три часа и двадцать две минуты, как я бодрствую. Думаю, уже пошел второй день моего отстранения. Второй день тупого хождения из угла в угол по комнате. И не то чтобы я не могу выйти отсюда и валять дурака где-нибудь еще, слоняясь по огромному, размером с город, зданию. Просто, не имея представления о том, что происходит там, в Куполе, и не зная, когда снова увижу Еву, я ни в чем не нахожу смысла.
Хартман еще спит. Он спокойно переносит увольнение, хотя наказан ни за что, но меня гложет чувство вины, когда я думаю о том, как рисковал нашим будущим. Впрочем, его храп обнадеживает, даже успокаивает. Я перекатываюсь на край кровати и, заглядывая наверх, вижу, как подрагивают от его дыхания кудряшки каштановых волос. Даже вчерашняя катастрофа не в силах нарушить его крепкий сон.
Мы из числа счастливчиков, элита, чья жизнь протекает под защитой неприступных стен Башни. Мы не приспособлены к жизни во внешнем мире и, если лишимся наших благ… об этом даже страшно подумать. Что я делаю, играя с его жизнью?
Мне надоело ворочаться под пропотевшим одеялом. Я откидываю его и тихонько сползаю с кровати. Надеваю домашний костюм, украшенный логотипом ЭПО – тоже униформа, но удобная. Если что и радует в моем нынешнем положении, так это возможность отдохнуть от форменного темно-синего комбинезона и тяжелых ботинок.
Босиком я иду к стеклянному рабочему столу, и, когда сажусь, он вспыхивает светодиодной подсветкой. Бумажные заметки и кучи папок высвечиваются снизу, как только система распознает мое лицо, а голографический экран проецирует приветственное изображение – фотографию дерева.
Мне всегда нравилась эта картинка. Я не знаю, кто ее сделал, и где находится это дерево. Я тянусь к нему рукой, дотрагиваюсь до листьев и вспоминаю тот день, когда мальчишкой впервые увидел эту голограмму в кабинете отца.
– Тебе одиноко? – спрашиваю я.
– Нет! – срывается он. – Холли бы так не сказала.
Отец снимает визор и потирает уставшие глаза.
Вдруг что-то привлекает мое внимание. Что-то поблескивает на его столе справа от меня. Серебряный крестик моей матери на порванной цепочке. Он валяется среди папок и обломков печатной платы, как какой-то странный сувенир из прошлого.
– Давай попробуем еще раз, – бормочет он, не глядя на меня, снова надевая светящийся визор.
Я не раздумываю ни секунды. Как только его глаза исчезают под визором, я протягиваю руку и хватаю со стола крестик. Он дорог мне не потому, что связывает с кем-то из богов, просто это единственное, что осталось у меня от мамы.
Цепочка соскальзывает со стола, падая мне в руки, и от этого движения просыпается голографический дисплей.
– Когда ты будешь готова… Холли! – рявкает отец. Я должен репетировать новое задание для Холли, но не могу оторвать глаз от его стола, который словно оживает, расцвечиваясь невероятными желто-зелеными оттенками зависающего над ним светового дерева.
Я никогда не видел настоящих деревьев, тем более в Сентрале. Когда я родился, его улицы были затоплены, и земля опустилась ниже уровня воды. Там не было зелени, только бетон и облака. Все серое.
Я начинаю бормотать заученные реплики Холли, пока отец изучает ее образ, магическими взмахами рук в кинетических перчатках регулирует настройки программы.
Я тянусь к голографическому дисплею и копирую файл. Теперь это мое дерево.
С тех пор оно живет у меня как голографический домашний экран. Дерево служит усладой для моих глаз, объектом изучения, а еще напоминанием о мире, который мы разрушили, и надеждой на возрождение. Это гигантское растение, триумфально возвышающееся над грандиозным кирпичным сооружением, символизирует победу природы над рукотворным миром. Я никогда не видел, чтобы солнце так блестело на листьях. По-настоящему. Не как в Куполе.
Я так до сих пор и не видел настоящего дерева. Те, что растут в Куполе, не в счет. Искусственно выращенные, доведенные до совершенства, как мы его понимаем, для меня они – мутанты, которым никак не превзойти своих далеких родственников. Мать-природа всегда на шаг впереди, когда речь идет о красоте. Она настоящий художник.
Я складываю папки на пол, освобождая место на столе. Что-то вываливается. Фотография. Претендент номер три – Коа. Я засовываю снимок в картонную папку, из которой он выпал. Я пока не готов к этому.
Я провожу рукой по листьям дерева, и светящаяся зелень обволакивает мои пальцы, как будто мы связаны незримыми нитями.
– Доброе утро, – звучит хриплый спросонья голос Хартмана у меня за спиной.
– Привет, – отвечаю я, отрывая руку от экрана.
– Кофе? – предлагает он.
– Непременно. – Это именно то, что мне сейчас нужно. Одна из прелестей жизни в Башне: здесь выращивают кофе.
– Ты можешь поверить, что это когда-то произрастало на земле? – спрашивает Хартман, загружая капсулу в кофемашину. – А теперь полностью исчезнувший в дикой природе вид. Позор. Жизнь без кофе! Что, черт возьми, они там пьют?
Он глубоко вдыхает, наслаждаясь крепким ароматом.
– Аааа, да благословит Господь науку. – Он складывает руки, пародируя религиозный символ Отца, Сына и Святого Духа. Я ухмыляюсь отсутствию в древнем жесте женского начала, столь чтимого многими.
– Что смешного? – удивляется Хартман.
– Кофе, – отвечаю я. Он хмурится в недоумении.
– Мощное растение, которое мать-природа забрала у нас, но, тем не менее, оно по-прежнему с нами, запертое в этой башне для нашего собственного удовольствия. Мы изучаем его, экспериментируем с ним, потребляем и пытаемся воспроизвести столько, сколько возможно, для будущих поколений. – Он все равно не понимает меня. – Никого не напоминает?