жедневным отчетам, только в разговорах с коллегами-пилотами я могу раздобыть информацию о Еве.
– О, вы только посмотрите, кто решил осчастливить нас своим присутствием, – объявляет Джексон, когда мы заходим в столовую, просторный зал с высокими потолками и длинным прилавком, еще не полностью заставленным блюдами. Не знаю, почему, но стены здесь окрашены зеленым: светло-зеленый верх и темно-зеленый низ. Этот цвет, как говорят, успокаивает, но, по мне, он создает больничную атмосферу, отчего еда кажется невкусной. Вот почему чаще всего я питаюсь в общаге.
– Джексон, джентльмены. – Я приветствую всех, и мы занимаем свои места в конце скамейки. – Сегодня было интересно, – продолжаю я, пытаясь сходу влиться с общий разговор.
– Клянусь, я бы прыгнул, если бы предложили протестировать это оборудование, – хвастается Джексон, тыкая ножом для масла меж пальцев растопыренной на столе пятерни. Очевидно, он не очень ловок в этой игре, судя по паутине тонких шрамов на кисти руки.
– Ты бы прыгнул до или после того, как блеванул с платформы? – подкалывает его Локк, и Джексон, краснея, стреляет в него убийственным взглядом.
– Если серьезно, парни, вы слышали, что больше половины Перчаток неисправны? – спрашивает Уоттс, поправляя очки в черной оправе, вечно соскальзывающие с его сального носа.
– Больше половины? – Хартман ошеломлен.
– Ага. По крайней мере, половина из нас, стоявших на той жердочке, совершила бы гигантский Прыжок Веры навстречу очень быстрой смерти, будь вчера не учения, а настоящая эвакуация. – Для убедительности Уоттс шлепает ладонью по столу. – Бац, и в лепешку!
– Обидно, что тебя все-таки не заставили прыгнуть, Джексон, – поддразниваю я.
Шутка встречена добрым смехом.
– Почему бы им просто не заменить эту рухлядь? – недоумевает Джексон, игнорируя мою остроту.
Хороший вопрос.
– Вероятность того, что возникнет катастрофическая ситуация, при которой нам придется выпрыгивать из здания с этими нелепыми штуками, составляет один к одиннадцати миллионам. Если прикинуть, какие ресурсы требуются на замену каждой Перчатки и ее обслуживание, можно понять, что на текущий момент это не в приоритете, – объясняет Уоттс. Он лучше всех разбирается в политике управления этим комплексом, к тому же обожает статистику. – Впрочем, и «Титаник» считали непотопляемым.
– Чего-чего? – спрашивает Джексон.
– Не бери в голову, – отвечает Уоттс, закатывая глаза.
– Слушайте, а что это за проекционная фигня, которая там маячила? Я раньше не видел таких. – Джексон все возится с ножом.
За столом повисает молчание. И тут я замечаю, что все взгляды устремлены на меня.
– Их не так много, насколько я помню по рассказам отца. Когда программузакрыли, было много споров о том, что с ними делать дальше, – объясняю я.
– Споров?
– Ну, да, в конце концов, это же мыслящие умы. Этично ли просто отключить их? – задаю я вопрос, не ожидая услышать ответ. Отряд «Х» погружается в раздумья.
– И чем все закончилось? – спрашивает Крамер.
– Их перестали создавать, а существующих Проекционов рассеяли среди населения.
– Боже! Так их там немало? – Крамер заинтригован.
– Бред в духе ЭПО. Надо было просто отключить этих софтовых ублюдков.
– Но они считают себя живыми, верно? – Крамер быстро ухватывает суть.
– Насколько мне известно. – Я пожимаю плечами.
Зеленые стены тускнеют, и оживают встроенные в них мониторы реалити-ТВ, выплескивая на нас поток рекламы. Такие ролики транслируются по всей Башне. Все, что ЭПО хочет показать и навязать нам, повторяется в течение дня с регулярными интервалами на всех общественных мониторах, причем не только в Башне, но и по всему городу.
Вы – последние женщины рода человеческого, произносит зрелый женский голос на фоне красивого заката. Этот голос неизменно вводит мужчин в молчаливый ступор.
Ваши тела – самое ценное, что у нас есть для будущего человечества. То, что заперто в ваших телах, может быть ответом для нового поколения молодых женщин, но современные технологии не подобрали к этому ключ… пока.
Если бы только мы могли заморозить время.
Солнце садится.
Теперь мы можем это сделать.
Одно и то же изображение появляется на стенах столовой и тысячах других экранов по всей Башне. Стерильная комната с белыми стенами в стиле хай-тек, уставленная рядами серебристых капсул.
Здесь, в стенах Башни, ваше тело может быть заморожено, идеально законсервировано в его нынешнем виде на время, пока наука ищет ответ. Как только он будет найден, вы вернетесь к жизни, полные сил и энергии, и у нас будет все необходимое для того, чтобы начать новое будущее, дать жизнь дочерям, которых мы заслуживаем.
– Боюсь, замораживать уже некого, – встревает Джексон.
– Тсс! – Крамер замахивается на него ложкой, призывая заткнуться.
Как зачарованные, мы смотрим на экраны. В светоотражающих криокамерах с запаянными крышками хранятся замороженные тела женщин, чьи сердца бьются со скоростью один УВМ – удар в месяц. Время не то чтобы заморожено, но радикально замедлено.
Одна криокамера в конце ряда призывно оставлена открытой. Зритель может совершить виртуальную экскурсию в ее глубины, погрузившись в море сухого льда.
Если же ваш час придет, прежде чем вы решите заморозить оставшиеся годы жизни, мы все равно сможем сохранить ваше драгоценное тело и использовать его для моделирования нашего будущего, как только технология угонится за нашими амбициями.
Вы не должны становиться последними женщинами на земле. Посетите ближайшую к вам криоклинику ЭПО уже сегодня.
Экраны снова становятся прозрачными, возвращая комнате зеленый цвет гармонии.
– Думаете, Ева догадывается о том, что ее мать лежит в морозильнике внизу? – ухмыляется Джексон, вставая из-за стола и направляясь к прилавку, который уже ломится от еды.
– О, да, конечно, точно так же, как знает, что одна треть ее лучшей подруги Холли – всего лишь инструмент, – шутит Крамер.
– Невозможно представить, что она настолько слепа, – добавляет Локк.
– Думаю, не настолько, насколько хочет убедить нас в этом. – Я не могу удержаться, чтобы не влезть в разговор.
Криохранилище расположено далеко внизу и занимает бо́льшую часть Башни. Оно заполнено замороженными женщинами, которые решились сохранить свои тела для будущего в надежде на то, что однажды они проснутся в новом мире, где наукой уже разгадана самая интригующая головоломка за всю историю человечества.
– Ты когда-нибудь бывал там? – спрашивает Джексон.
– В криохранилище? Нет, а что? – отвечаю я вопросом на вопрос.
– Просто спросил. – Он гнусно хихикает, запихивая в рот кусок хлеба.
Локк толкает его локтем в бок, пока мы выстраиваемся в очередь за едой.
– А ты что делал в криохранилище? – спрашивает Хартман. Я не уверен, что кто-то из нас хочет услышать ответ.
– Мне придется доложить о тебе, – предупреждает Крамер.
– Ага, давай, настучи, и, может быть, я расскажу доктору Уэллсу, чем вы с Холли занимаетесь в студии после смены, – спокойно парирует Джексон.
Крамер заливается краской, открывает рот, будто хочет что-то сказать, но не находит слов и пристыженно садится за стол.
– Полагаю, у нас у всех тут есть свои порочные удовольствия. В конце концов, мы все мужчины. И запрограммированы на одно и то же. – Джексон одной рукой хватает себя за причинное место, другой рукой удерживая тарелку с мясом. – Верно, Брэм?
Все замолкают и смотрят на меня, ожидая моей реакции. Очевидно, всем известно, что произошло между мной и Евой.
– Ну, и кто сегодня на вахте? – спрашиваю я, не поддаваясь на провокацию. – Как она?
Молчание.
Все быстро переглядываются, избегая смотреть мне в глаза.
– Что? – спрашиваю я.
– Послушай, старик, мне не хочется быть гонцом с плохими новостями… – Уоттс неловко улыбается.
– Мы получили строгий приказ не обсуждать с тобой, что происходит в Куполе, – перебивает его Джексон, ставя эффектную точку. Я не могу не заметить, как дергается уголок его рта. – В целях безопасности Евы.
Кровь закипает во мне. Хартман кладет руку мне на плечо, и я вижу свои сжатые кулаки.
Джексон таращится на меня, словно подзадоривая и напрашиваясь на драку.
Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. У меня и так достаточно проблем. Джексон это знает. Я расслабляюсь и с вымученной улыбкой закидываю в рот хлебный мякиш.
– Знаешь, тебе нужно контролировать свой темперамент, Брэм, – бурчит Джексон с набитым ртом. – От тебя не знаешь, чего ждать. То улыбаешься, а то уже готов махать кулаками. Непредсказуемый ты. Знаешь, кто еще был таким же? Отец Евы, и посмотри, что они с ним сделали!
– Отец Евы психопат. Он получил по заслугам, – вступает в разговор Хартман.
– И ты всему этому веришь? – вмешивается Уоттс.
Снова воцаряется молчание, и все как один многозначительно смотрят на него. Слова могут быть опасны в мире, где у стен есть уши.
– Что там было на самом деле, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. – Джексон прерывает молчание. – Только тем, кто наверху, все известно.
– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я, перехватывая неуловимый взгляд Джексона.
– Ничего, – отвечает он.
– Нет уж, продолжай, про тех, кто наверху. Ты имеешь в виду моего отца? – Впервые в жизни я вступаюсь за него. Странное ощущение.
– Да, наверное. Никогда не думал об этом. – Джексон пожимает плечами. – Может быть, и ты тоже знаешь. – Он смеется.
До меня не сразу доходит смысл его слов. – Вы все тоже так думаете? – спрашиваю я у своей команды. – Что я часть какого-то грандиозного заговора, который разлучил Еву с ее семьей?
Мои так называемые друзья переглядываются и неубедительно качают головами.
– Нет, старик, мы знаем, что ты один из нас, – говорит Локк, но я улавливаю тень сомнения в глазах коллег. Как будто они думали об этом, даже если и не верили.