Он думал, она разозлится. Или психанет. С женщинами в тюрьме это часто бывает. Правда, с обычными. Но Мэй не совсем обычная. Мэй – женщина, рядом с которой у любого инквизитора начинает стынуть в жилах кровь.
– Вы подозреваете меня. – Против его ожиданий она говорила спокойно. – Вы что-то чувствуете. Вам холодно? А вам не приходило в голову, что так вы просто ощущаете мой талант?
Он не стал спорить с ней. С женщинами спорить – себя не уважать. Николас кивнул, улыбнулся как мог доброжелательно:
– Вполне возможно. Скажите, Мэй. А разве окно не великовато?
И он кивнул на ее картину, поплотнее кутаясь в шерстяную мантию. В камере пахло железом. А ещё – сыростью и плесневелым камнем.
– Оно и не должно быть маленьким, – сказала Мэй. – В этом весь и смысл.
Окно на картине и правда выглядело чересчур большим. Она взяла мастихин, аккуратно придерживая цепь, набрала краску. Принялась за нижнюю кромку облаков, горизонтальными мазками прорисовывая у них тени. Мастихин так и летал у нее в руках, цепи звякали тюремным аккомпанементом.
Облака приобретали воздушность и свободу прямо на глазах.
– Я понимаю, – добавила она, – большое окно в камере – это нонсенс. Но и картина – лишь отражение действительности. Проекция моих чувств и желаний. Сами понимаете, мне не очень хочется здесь оставаться.
– Чем больше желание сбежать, тем больше окно?
Она рассмеялась. Вытерла мастихин и набрала теперь уже серой краски.
– Ну что вы, господин следователь! Отсюда разве можно сбежать?
Николас приподнял бровь.
– Каждый заключенный надеется на это.
Мэй улыбнулась. Это была вымученная улыбка. В ней угадывались тяжесть цепей, неприступность запертой двери, суровость каменных стен.
– Вы сами отпустите меня. Вы скоро докажете мою невиновность.
– Вы поможете мне в этом? – спросил Николас с воодушевлением, которого не испытывал.
– Я уже помогаю, – кивнула она. – Я предельно честна с вами. Видите ли, я художник. А задача художника – быть правдивым во всем.
«Значит, ты так любишь правду?» – думал Николас, когда через два дня Мэй внезапно исчезла из наглухо запертой камеры. Непостижимым образом она проломила толстую – в полметра – каменную стену.
– Вот кто так охраняет?! – разорялся судья Бернар. Его лицо, вечно усталое и опухшее, теперь покраснело от гнева. – Быстро ноги в руки и поймал! Сидите тут со своим гребаным милосердием! Палец о палец не ударите!
Николас ковырнул ногтем стену тюрьмы. Камень сыпался, точно песок, внезапно потерявший все связи.
– Считайте, уже поймал, ваша честь.
– Да уж! – буркнул судья. Один его глаз шарил по тюремному двору, а другой был похож на затаившегося в чулане злобного домового. – Сделай одолжение! А не поймаешь – сам пойдешь на эшафот вместо нее!
Николас почтительно поклонился. Судья Бернар зябко передернул плечами, пошел к воротам. Под его ногами хрустели высохшие за одну ночь, безнадежно мертвые кленовые листья…
3
Николас поежился. Накладная борода мешала, усы непривычно стягивали клеем верхнюю губу. Интересно, узнает ли его в таком виде Мэй Биррар?
На всякий случай он скрестил пальцы, чтобы не узнала.
– Кто? – спросили из-за двери.
Высокий, женский, совершенно незнакомый голос.
– Буб! – фыркнул из своего сундука домовой.
– Путешественник, – представился Николас. – Слышал, у вас можно остановиться на пару дней. Будьте уверены, я щедро заплачу.
От холода даже язык, казалось, ворочался с трудом. Скверно, очень скверно. Скоро он станет вялым, апатичным. Любая мысль будет даваться с неимоверным трудом.
Громыхнул засов. Дверь отворилась с режущим душу скрипом.
– Щедро? – переспросили его. – Ах эти соседи, поганцы! Отправляют к нам всех, кого не лень, только потому, что мы не косим траву!
Николас не сразу нашелся, что ответить. Перед ним стояла Мэй Биррар. Узнаваемые черты лица – упрямый подбородок, тонкая ниточка коралловых губ, высокий лоб. Глаза – два зеленых омута. Но вот бездонных ли?
– Будьте уверены, – ответил он, ощущая, как слегка накреняется сундук – котихальтиа пытался забиться в самый дальний угол.
Мэй вздернула свои изящные брови. Взглянула на него насмешливо, с тонкой ноткой отвращения. На миг Николас увидел себя ее глазами. Небритый, в пыльной одежде, с громоздким сундуком и дорожным мешком за плечами. Толчется в дверях с утра пораньше, поднимает с постели чуть ли не с первыми петухами. Наглый бродяжка, потерявший совесть. А ну тебя! Пшел вон!
Он улыбнулся как мог обаятельнее и галантным жестом приподнял шляпу.
– Ах вот как? – непонятно к чему сказала Мэй.
«Идем на штурм!» – подумал Николас и кивнул на распатланный, одетый росой сад.
– Позволю себе не согласиться с вашими соседями, – возразил он. – В некошеной траве есть определенная прелесть. Она способна пробуждать эстетические чувства.
Он нарочно упомянул про эстетику. В конце концов, она художница. А художники помешаны на красоте.
Он должен попасть в этот дом!
Мэй Биррар вульгарно хохотнула:
– Только ли эстетические? Правда?
Николас кивнул. Тогда она томно вздохнула, блеснула белозубой улыбкой. На ней было простенькое платье, правда, с довольным глубоким вырезом. Корсет подтягивал все ее прелести до нужного уровня, и они приглашающе колыхались от каждого глубокого вдоха. Волей-неволей туда упирался взгляд.
Николас сжал кулак. Сглотнул.
– Ну что же вы ждете, сударь? – спросила Мэй Биррар, приглашающе наматывая на палец вьющийся каштановый локон. – Входите! Милости прошу.
«Чертовы бабы!» – подумал Николас. В сундуке угрожающе и одновременно жалобно заворчал домовой.
– Все остальные чувства пробуждают во мне вовсе не травы! – воскликнул он пылко, переступая порог.
Мэй улыбнулась, протянула ему свою тонкую, изящную руку. Николас удивленно приподнял бровь. Обычно отметины от цепей священной тюрьмы держатся до года и больше – такие уж свойства у заговоренной стали. Но на тонком запястье от наручников не прослеживалось ни малейшего следа.
– Меня зовут Мэй Биррар, – томным голосом пропела хозяйка дома.
– Базиль Д’Арно, к вашим услугам, – представился Николас.
«Вот это поворот!» – подумал он и почтительно приложился губами к ее холодным, белым, будто мраморным, пальцам.
4
– Тон! Поздравляю нас! Это не Мэй.
– Бу-буб! – ответил котихальтиа.
Это означало: «Так ведь и ты не Базиль». Николас задумался.
– Очень странно, – продолжал он. – Определенно, это ее внешность. Но кто скрывается под ней? Говоришь, ты ее знаешь?
– Бу-буб!
Николас хмыкнул.
– Это невероятно! Уверен?
Тонтту хмуро завозился в своем сундуке. Уверен ли он? Нет, он знает наверняка! Каждое его слово правдиво до последнего звука! Только неучи вроде Николаса могут позволить себе сомневаться в таком замечательном и незаменимом котихальтиа, бубуб!
– Колбасу будешь?
Еще вечером в соседней деревне Николас купил колбасы. Тон лопал за троих, но, к счастью, был избавлен от необходимости отправлять естественные надобности. Вся пища превращалась в его желудке в чистую энергию. Все-таки он был наполовину животное, наполовину – дух.
Уже замерзнув так, что зуб на зуб не попадал, Николас развел огонь. В небольшом флигеле, который ему определили под жилое помещение, было все, что нужно: кровать, стол, стул и плита. Благодаря своим крошечным размерам комнатка разогрелась довольно быстро.
Тон вылез из сундука, едва зачуяв запах колбасы. Уселся на крышу, расчесал свой ершистый хвост и теперь озирался с довольным видом. Треугольный, покрытой жесткой шерстью нос, сосредоточенно сопел, нюхая воздух. Янтарные глаза-бусины возбужденно блестели.
«Эх! – подумал Николас. – Что бы сказал, увидев тебя, судья Бернар?..»
А впрочем, он знал. «Фу! Мерзость! – заорал бы судья инквизиции. И, забравшись с ногами на стол, продолжал бы орать оттуда: – Схватить! Развоплотить! Чтоб духу этой магической дряни тут не было!»
– Буб! – прервал его мысли Тон.
– Что? – удивился Николас.
– Бу-буб!
Николас хмыкнул. Отвернулся от сковородки, на которой скворчали аппетитные кусочки.
– Да ладно! Хочешь сказать, тут правда нет домового?
– Бу!
– Уже неделю?
Тон не ответил. Схватил колбасу прямо с горячей сковородки и юркнул в какую-то щель под потолком, распушив свой похожий на ершик хвост.
5
…Дом был странным. Огромные, пыльные, заброшенные комнаты. Запертые наглухо чуланы. Узкие темные коридоры, которые чаще всего заканчивались тупиками и никуда не вели.
Тон излазил все вдоль и поперек и каждый час возвращался к Николасу с докладом:
– Бу!
– Нет, – качал головой Николас. – Не то.
– Бу-бу!
– И это не годится.
– Бу-буб!
– Ну ты же знаешь, что мы с тобой ищем.
– Бу-бу-бу-бббб!!!
– А вот это уже интересно.
Сначала он дождался, пока мнимая Мэй уйдет на рынок. Николас удостоверился, что она действительно вышла за калитку. Потом взял свечу и отправился следом за Тоном.
Котихальтиа бежал уверенной, семенящей походкой. Сначала он нырял в стены, добиваясь, чтобы Николас похвалил его за ловкость. Потом принялся скакать по потолку, изображая из себя летучую мышь. Он то пропадал, то снова появлялся, делал страшные глаза, стараясь напугать следователя инквизиции. Николас покорно изображал, что боится.
– Бу! – наконец сказал Тон и уселся, показывая, что они пришли.
Они стояли в гулком, темном коридоре. Ни дверей, ни окон тут не было. Но пламя свечи зябко трепетало – здесь отчетливо ощущался сквозняк.
– Где? – спросил Николас, ощупывая рукой глухую каменную стену.
– Бу-бу!
Это означало: «Думай. В твоей голове точно мозги? А я вот сомневаюсь!»
«Сквозняк есть, – размышлял Николас. – Значит, должна быть дверь. Тон искал потайную комнату, и он её нашел. Молодец! Как бы теперь ее открыть?».