Он положил Тона обратно в сундук. Глаза-бусины все также смотрели в одну точку. Морда сползла с его ладони и, не меняя выражения, улеглась на тряпки с тяжелым стуком.
– Не двигайся! – услышал Николас за своей спиной.
Он вздрогнул, выпрямился.
– Руки за голову! Живо!
Он покорно застыл, подняв руки над головой.
– Повернись.
Он повернулся.
– Не вздумай сопротивляться, – предупредила Завитушка. – Иначе убьем.
– А я и не думаю, – ответил Николас.
Мэй обеими руками держала тяжелый пистолет. Прямо в лицо ему смотрело черное, безжалостное дуло.
9
– Крепче, Завиток! Привязывай его крепче. Вот так.
Робкий солнечный луч был единственным, что разбавляло ледяной мрак подвала. Николаса привязали к стене, к двум чугунным, будто специально для этой цели вбитым в камень кольцам.
Как только Завитушка затянула на его запястьях последний узел, Мэй опустила тяжелый пистолет и вздохнула с явным облегчением.
«Вот теперь я не опасен, – подумал Николас. – Можешь не бояться меня. Что ты задумала? Говори».
– Давай-ка, раздень его, – приказала Мэй и повернулась к мольберту.
Николас тяжело сглотнул. В подвале царил удобный для темных дел сумрак. Но света хватало, чтобы разглядеть и мольберт, и краски, и мастихины, разложенные, будто перед пыткой.
– Это как? – деловитым тоном уточнила Завитушка. – Снизу раздеть? Сверху? Всего?
Николас прищурился. Чертовы бабы! А ну как правда вздумают его пытать?
В углу стояло еще кое-что – небольшая картина на подставке. На картине – какая-то клякса: черный, всклокоченный, вечно недовольный котихальтиа. Под портретом висела колбочка, вроде тех, что он обнаружил в сундуке. В нее капля за каплей скатывалась тягучая краска.
Изображение медленно тускнело, постепенно теряя свой насыщенный черный цвет.
«Так вот как это работает!» – понял Николас. Он сжал кулаки до боли в пальцах. Бедняга Тон!
– Что? Интересно?
Завитушка медленно расстегивала на нем рубашку, наслаждаясь каждым мигом его личной драмы.
– Сойдет, – ответил Николас. – Хотя я ждал чего-то более впечатляющего.
Он увидел, как дрогнули ее пальцы – и принялись расстегивать пуговицы с удвоенной скоростью. Изабелла Файтер – так ее звали совсем недавно. Это если Тон не соврал. Но помнит ли она свое настоящее имя?
– Изабелла, – одними губами позвал он.
Завитушка вздрогнула, подняла на него изумленный взгляд. Пару секунд он смотрел в ее красивые зеленые глаза— глаза Мэй Биррар. Каково это – носить на себе чужой облик?
– Отойди, – не оборачиваясь, приказала Мэй.
Она уже начала рисовать, стремительно набрасывая мазки и даже не заморачиваясь общим фоном.
– Если хотели, чтобы я вам попозировал, не обязательно было меня связывать, – сказал Николас. – Отличная картина получается, госпожа Биррар!
Он увидел, как снова вздрогнула, будто ее внезапно толкнули, Завитушка-Изабелла.
– Пока нет, господин следователь, – в тон ему отвела Мэй. – Чтобы эта картина стала действительно отличной, мне нужно нарисовать о вас правду.
Ее голос был ровным и спокойным, как тогда, в тюрьме. Казалось, ее ничто не способно вывести из равновесия.
Николас сардонически ухмыльнулся. Он мерз. Холод сжимал его в своих тисках все сильнее. Интересно, что будет раньше? Он замерзнет насмерть? Или просто медленно увянет, как и Тон?
– Правда – странная вещь, – согласился он. – Почему-то она неотделима от цепей, вы не заметили?
– Пожалуй. – Мэй кивнула. – И то, и другое заставляет человека сбросить маску. Это ведь самое интересное в вашей работе. Кстати, о масках. Завиток, сними с него, пожалуйста, накладную бороду и усы.
– Жаль, а они ему так идут! – посетовала Завитушка, безжалостно сдирая с него весь грим.
Николас поморщился, ощущая, как вяло, словно загнанное на тяжелой работе, стучит сердце. Ног он уже не чувствовал, пальцев рук – тоже. Совсем некстати вспомнился инквизитор, которого казнили злоумышленники, привязав к магическому зеркалу. В жилах у бедняги была не кровь – красные кристаллы льда.
– Я скоро замерзну, – сказал он. – Если хотите закончить картину, госпожа Биррар, вам лучше поторопиться.
Мэй самодовольно усмехнулась. Ее коралловые губы растянулись тонкой изломанной нитью.
– Дело не в картине, – ответила она. – Говорю же, дело в правде. Как изобразить правду о тебе, когда ты все время притворяешься? Там, в тюрьме, ты притворялся отзывчивым, лишь бы я начала говорить. Сейчас ты притворяешься смелым, потому что все еще на что-то надеешься. Мне не важно, что у тебя на уме. Мне важно изобразить твою суть.
– И что тогда? Я умру?
– Не сразу. У меня нет цели тебя казнить. Я вообще не хочу никого убивать.
– Но так получается, – подсказал Николас. – Какая досада!
– Извини. Но иначе волшебных красок не получить.
Николас изумленно приподнял бровь.
– Странный какой-то оборот красок в природе.
– Природа – вообще удивительная штука, – кивнула Мэй. Теперь она размазывала краску по холсту, работая мастихином, точно шпателем. – Вот вы, инквизиторы, очень удивительные существа. Вы тут же начинаете замерзать, когда сталкиваетесь с чем-то чудесным. Поэтому вы ненавидите чудо. Вы искореняете его из мира, лишаете мир магии, чтобы он стал серым, а потом – бесцветным. Я положу этому конец.
– Будешь убивать инквизиторов? – спросил Николас, в тон ей переходя на «ты».
Он очень старался не стучать зубами хотя бы перед смертью, но получалось, если честно, так себе.
– К чему мне ваши ничтожные жизни? – удивилась Мэй. – Я хочу спасти мир. Я хочу вернуть в него чудо – и точка!
– Да неужели?
Николас фыркнул. Скосил глаза туда, где с картины Тона – воплощенного чуда в этом сером мире – капала и капала черная краска. Как кровь.
– И каким же это образом ты собираешься это сделать?
– Очень просто, – ответила Мэй.
Завитушка предостерегающе схватила ее за рукав.
– Ничего страшного, Завиток. Он все равно умрет. Большой беды не будет, если он узнает, как я верну назад магию. Вы, инквизиторы, разрушаете этот мир. А я сделаю то, что и положено делать художнику с поврежденной картиной.
– Раскрасишь то, что стало бесцветным? – предположил он.
– Нет, – улыбнулась Мэй. – Напишу заново.
– Как?! Весь мир?!
– Конечно, – она кивнула. – И вот увидите: он еще окажется слишком крошечным для моего таланта.
10
…Он умирал. Теперь он понимал это совершенно отчетливо. Такая кристальная ясность сознания бывает только перед смертью.
Кап! Кап! Кап!
В колбу, установленную под его портретом, одна за другой падали искрящиеся серебристые капли.
Кап!
Ему хотелось выть от страшного чувства тоски, неприкаянности, одиночества. И одновременно не было сил даже поднять голову.
Правда о нем… Чего он добился в жизни? Ничего. Что он изменил в этом мире? Все осталось как есть. Ни одного человека он не сделал по-настоящему счастливым. Не женился. Не построил дом. Даже Тон – и тот пострадал по его вине!
Бесполезная жизнь. Глупая смерть.
Николас горько усмехнулся.
Правда – это тяжело. Правда – это больно. Но Мэй умеет изображать на холсте то, что больно, чтобы получать из этого волшебные краски.
Кап. Кап. Кап.
– Ты станешь материалом для новой грандиозной картины, – сказала Завитушка. Мэй поднялась наверх – привести себя в порядок и отмыть инструменты, но ее мнимая сестра осталась караулить в подвале. – По-моему, это очень почетно. Не понимаю, зачем так страдать?
Николас не ответил. Его трясло. Отчаяние, захлестнувшее его, казалось таким глубоким, что, будь у него с собой нож и свободны руки, он бы всадил его себе прямо в грудь по самую рукоятку.
Пусть это кончится! Сейчас. Скорее!
Кап. Кап.
– Что? – продолжала Завитушка. – Вспомнил теперь, как издевался над моей сестрой? Как держал ее в цепях? Взаперти? Как грозил ей?
Николас набрал в грудь воздуха. Удивительно, сколько порой требуется сил для самого решительного, самого последнего рывка.
– Она тебе… не сестра…
– Что?
Ему не успеть. Ее не убедить. Все – бессмысленно.
Кап! Кап!
– Мэй Биррар тебе не сестра! – закричал он.
Губы едва шевелились. Не голос, а какое-то жалкое подобие. Невнятное хрипение, бормотание…
– Поганый инквизитор! – всплеснула руками Завитушка.
– Да что ты мелешь?!
– Послушай…
Он не успел. Холод сделал свое дело, Николаса скрутило судорогой. Изабелла следила за его мучениями с легкой гримасой интереса и отвращения.
– Тебе… – прошептал он, когда к нему вернулась способность хотя бы шептать. – Тебе надо бежать… Она… убьет… тебя. Пока ты ей нужна… но потом…
Завитушка фыркнула. Николас сжал кулак. Все его слова – точно испорченные стрелы. Летят черти куда, ложатся мимо цели. И капает, капает с проклятого портрета то, что отнимает у него жизнь. Превращает ее в волшебную краску…
– Моя сестра – великий человек! – разозлилась Изабелла. – Она хочет создать заново целый мир! Зачем ей меня убивать?
– Это получится… само собой.
– О чем ты говоришь? Глупый дурак! У тебя совсем отморозило мозг?!
Николас сделал над собой усилие. Кап! Краски из его портрета вытекло уже достаточно много, а колба сужается к горлышку. Теперь она быстро наполнится. Счет идет на минуты.
– А ты не понимаешь? – едва ворочая языком, прохрипел он. – Она не создает… она уничтожает все! Был котихальтиа… теперь нет. Жили люди… больше не живут. Камни, которые она рисует – рассыпаются. Листья, которые она изображает – увядают. Дура! Неужели ты не знаешь, что будет потом? Когда будут готовы все ее чудо-краски?
– И что же? – спросила Завитушка с вызовом.
– Она нарисует солнце!
Завитушка не ответила. Он видел лишь ее красивые туфельки, наполовину скрытые длинной юбкой. Не было сил поднять голову. А так нужно видеть выражение ее лица!