е выронил, развязался сам собой. Мальчик высыпал часть содержимого на порог. Это была сухая смесь травы. Миклош отошёл подальше и вздрогнул, когда чудовище налегло на дверь, с силой толкая её.
«Дверь не выдержит! Она сломает её!» – вопило сознание мальчика. Он искал глазами хоть что-то, что могло остановить мертвеца.
Не заметив, как наступил в липкую лужу, натёкшую от дяди, Миклош упал в кровавую массу. Та была холодной и жирной. Мальчик отпрыгнул от раскуроченного трупа. Из груди рвались надрывные вздохи. Ему казалось, что он сейчас задохнётся. Тяжело всхлипнув, Миклош отполз от трупа. Он неотрывно следил за дверью, которая сотрясалась от ударов. Надо было что-то сделать, подпереть дверь чем-то ещё.
Миклош кое-как встал и подошёл к обеденному столу. Совсем небольшой, они втроём едва умещались за ним, но он показался мальчику почти неподъёмным. Стол заскользил по крови дяди. Мальчик придвинул его вплотную к двери и кое-как водрузил сверху ещё два стула. Конструкция была хлипкая, ненадёжная, но Миклош чувствовал себя так, будто только что воздвиг китайскую стену. Потом он забился в угол между старым холодильником и урной, тяжело дыша и плача.
– Папа, – позвал Миклош, оглядываясь, но стараясь не смотреть на раскуроченный труп дяди. – Tatus, – позвал он ещё раз. Отец не приходил. Его присутствие никак не ощущалось. Миклош зажмурился, раскачиваясь вперёд-назад. – Пожалуйста, папочка, – повторил он, чувствуя настоящее отчаяние.
Впервые за долгое время он вдруг понял, что совершенно один. Его дар не работал, он сидел на кухне с изуродованным телом дяди, а за стеной… За стеной было чудовище, и некому его спасти.
Раскачиваясь в углу кухни, Миклош просидел до утра. Остекленевшим взглядом он неотрывно следил за дверью, за тем, как кадавр бьётся в неё, как воет и стенает. Когда забрезжил рассвет, звуки стихли, мальчик перевёл усталый взгляд на тело дяди, и его тут же вырвало. Горечь во рту и запах рвоты чуть отрезвил его. В носу защипало. Миклош неловко поднялся и только теперь почувствовал боль в спине и в лодыжке. Он подвернул ногу, когда поскользнулся в крови Яцека.
Мальчик подошёл к конструкции и прислушался. За дверью всё было тихо. Он скинул на пол стулья, кое-как отодвинул стол и осторожно убрал стул. Чуть подождав, Миклош открыл дверь. Раздутое тело Ирены с явными признаками разложения лежало у входа в кухню. Миклош долго не решался выйти, но, наконец, перешагнул через неё. Рука покойницы тут же схватила его за ногу. Мальчик вздрогнул, затряс ногой и повалился на пол. Глаза кадавра неотрывно смотрели на него, но тело не шевелилось.
– Отпусти! – закричал от отвращения и страха Миклош. – Отпусти, – попросил он слёзно. – Отпусти! Отпусти! Отпусти! – заорал Миклош, как обезумевший.
Он отбивался от руки трупа, пинал его, но тот крепко держал мальчика за ногу. Больше труп ничего не делал, только держал. На мгновение Миклош замер, ища глазами хоть что-то.
«Отпили ей руку, – сказал жёсткий голос в голове. – Она заслужила. Эта старая сука заслужила, чтобы ей отпилили руку…»
Миклош затряс головой. Это не его мысли, это не он думает. Он так никогда… С края разделочного стола торчал кончик ножа. Миклош был потрясён, когда заметил его. Как удобно, нужно только встать… Он дотянется.
– Отпусти, пожалуйста, – задыхаясь от слёз, попросил он. Кадавр был неумолим.
5
Рука была распухшей, пальцы чёрными. Тело Ирены тоже имело серовато-зелёный оттенок, оно стремительно разлагалось и воняло. Но, несмотря на всё это, труп следил за Миклошем. За тем, как он встаёт и берёт нож, как примеряется к запястью и как режет. Несколько раз мальчик чувствовал новые и новые позывы рвоты, но его вывернуло всего раз, и то желчью. В желудке давно ничего не было. Миклош думал, что отрезать руку будет тяжело, но гниющая плоть легко поддавалась. Из носа текло, а глаза щипало от невыносимой вони. Трясущимися руками Миклош отделил кисть от руки, и тут же пальцы трупа отпустили его ногу.
Миклош отполз подальше, всё ещё держа в руках нож. Потом встал, кое-как вымыл руки и лицо в раковине ванной. Пол был затоплен, в ванне всё ещё стояла вода, но мальчика это почти не интересовало. Сильно хотелось есть и пить, однако возвращаться в кухню Миклош не хотел. Он сделал несколько жадных глотков из-под крана, потом пошёл в свою комнату. Отпер замок и вошёл. Немного подумав, Миклош открутил ножом шурупы и снял замок снаружи. Он заперся в комнате и высыпал остатки травы на порог. Дверь подпёр письменным столом. На то, чтобы передвинуть его, ушло минут сорок, но у мальчика даже мысли не возникло, чтобы прекратить.
Миклош включил все лампы, прекрасно осознавая, что ночью они погаснут, достал свечи и спички. Одна свеча уже была зажжена и теперь тихо дымила. Миклош подготовился задолго до заката и с трудом мог дождаться новой кошмарной ночи. Мальчик ужасно устал, он то и дело проваливался в беспокойный поверхностный сон, но потом вздрагивал, вспоминая, что снаружи его поджидает кошмар.
Он сидел и припоминал считалки. Перебирал их в уме и каждый раз сбивался. Затем он услышал, как открылась входная дверь.
«Я не запер дверь», – вдруг понял Миклош.
Он так боялся возвращаться домой, был сбит с толку Иреной, и совсем забыл о входной двери! Мурашки побежали по спине мальчика. И хотя он уже видел труп, видел в самом отвратительном виде, мысль о том, что Гертруда сама пришла за ним, ужасала.
– На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, – прошептал Миклош, не отрывая взгляда от двери. – Сапожник, портной, – добавил он. – Кто. Ты. Будешь. Такой?
«Бах!» В дверь с силой ударили. Миклош содрогнулся и всхлипнул. Вытер глаза и дрожащими руками начал зажигать свечи. Он капал воском на пол, чтобы потом с силой прижать к нему основание свечи. Подсвечников не было.
– Миклош, – услышал он голос, который мог принадлежать только его бабке. – Миклош, сынок, открой.
Мальчик замотал головой, будто Гертруда могла его видеть.
– С-сапожник, п-портной, к-кто т-ты буд-дешь т-такой? – повторял он, сильно заикаясь.
– Я твоя бабушка, – сказала Гертруда. – Открой, dzieciaku.
Миклош молчал. Из головы вылетела считалка, которую он знал лучше всего, и на ум больше ничего не приходило. Он сглотнул сухим ртом и замер. Может, лучше притвориться, что его здесь нет…
– Миклош, – услышал он голос отца. Внутри всё оборвалось.
Станет чужими голосами говорить, не слушай.
Мальчик зажал уши, зажмурился, повторяя про себя считалку.
– Миклош, открой, – стучали в дверь.
– Тебя нет, тебя нет, – повторял мальчик, – Ты ненастоящий, ты…
– Миклош, малыш, я здесь, я реален. Впусти меня. Впусти!
– Нет, – затряс головой Миклош. – Ты ненастоящий. На златом крыльце сидели царь с царицей… – сбился он. – Король, королевич, сапожник, портной…
– Я отец твой! – зарычали за дверью.
Глаза Миклоша остекленели. Перебирая шёпотом слова, он, наконец, вспомнил ещё одну считалку:
– Тары-бары донок. Где наш поросёнок?
– Я сам тебя учил ей, – сказал голос отца. – Ну же, не упрямься.
– Тары-бары толки, – гнул свою линию мальчик. – Съели его волки…
За дверью стало тихо, словно к его голосу прислушивались.
– Тары-бары ратой…
– Ты бы их лопатой, – весело сказал отец.
– Тары-бары дудки, – дрожащим голосом сказал Миклош.
Ему казалось, он давно забыл эту считалочку. Гертруда была права, словам его научил отец. Неужели Гертруда управляла им? Неужели даже после смерти отец был во власти ведьмы?
– Плохи с нами шутки! – ответили за дверью, послышался грудной раскатистый смех.
– Тары-бары крышка…
– Выходи, мальчишка! – заорало существо, и в тот же миг в дверь ударили с такой силой, что стол отлетел к противоположной стене.
Свечи погасли, а дверь распахнулась. Миклош увидел на пороге не Гертруду, а отца. Сначала он не поверил своим глазам. На мгновение ему захотелось броситься к нему, обнять, пожаловаться на Ирену и Гертруду, но потом мальчик увидел, что с родителем что-то не так. Его глаза светились, совсем как у Ирены ранее, и лицо было искажено злобой. Измученный голодом и бессонницей, Миклош не заметил, как существо перешагнуло порог, и через секунду было рядом. Мальчик лишь увидел, что трава, которую он рассыпал перед входом, исчезла, скорее всего, ее сдуло, когда дверь распахнулась.
Миклош резко выдохнул, когда его схватили за грудки и вжали в стену, протащили вверх, пока лицо его не поравнялось с отцовским – взбешённым и злым, каким мальчик его никогда не видел.
– Маленький ублюдок! – процедил отец. – Паршивый выродок…
«Он бы никогда так не назвал меня. Это не он…» – понял Миклош.
Мальчик зло лягнул чудовище в живот, рухнул на пол и тут же быстро отполз назад. Он смотрел на монстра: маски сменяли друг друга, пока не вернулось старое, сильно напудренное лицо Гертруды.
«Она убьёт тебя… Сожрёт твои руки, глаза… Разорвёт тебя на части…»
Гертруда приблизилась к Миклошу и сказала:
– Выходи, мальчишка.
Старуха схватила его за голову и с силой сжала. Мальчик закричал. Ему показалось, что она расплющит его череп. Рука сама собой нашла в кармане карточку. Он выхватил ее и прижал ко лбу трупа. Костлявая ледяная рука вдруг отпустила его. Миклош повалился назад, всё равно держа карточку перед собой. Глаза застилала пелена боли.
Когда же Миклош проморгался, то увидел, что Гертруда замерла, взгляд её помутнел, оскал исчез, а старый шамкающий рот отвис. Потом старуха страшно и испуганно закричала. Что-то тянулось из неё – пелена света. Она рвалась прочь из мёртвого тела к Миклошу. Мальчик отпрянул, желая уйти от странной субстанции, но в ту же секунду та вырвалась и метнулась к нему. Она была жаркой, словно пламя, в одно мгновение сожгла его изнутри, опалила светом. Миклош открыл рот и закричал, срывая голос. Он словно со стороны увидел, как его кожа светится, как из глаз струится свет и освещает всё вокруг. Потом он упал и потерял сознание.