– Молча… В печень… А он встал…
– Кто встал?
– Мужик, которого я убил.
Тёмыч попятился, таращась то на Жору, то в сторону деревни.
– На фига, Жора?
– Чёрт, Тёмыч! Думаешь, я хотел?! Он сам на меня с ножом кинулся.
– Не чертыхайся… Погоди! – Тёмыч замер. – Как это он встал?!
– Да вот так! – взревел Жора. – Не знаю я как! Ну их на хрен! Я домой!
Он прикинул, где должна быть машина, и, матерясь сквозь зубы, вонзился в репейник. Все, с него хватит!
Впереди завиднелся просвет. Жора вырвался на простор, но не успел осмотреться, как нога провалилась, и он скатился в какую-то яму. Размеры ямы и торчащие под ногами полусгнившие доски намекали на могилу. Разрытую…
Наверху показался Тёмыч. Он оглядывал простирающееся перед ним поле и руку подавать не торопился. Жора открыл было рот, чтоб крикнуть другу, но почему-то не крикнул. Выбрался из ямы сам.
Среди травы чернели разрытые пасти могил. Несколько неровных рядов с покосившимися, просевшими памятниками, кованые кресты… Кладбище. Раскуроченное и разграбленное. Хотя, что тут грабить, в деревне-то? Не фараоны ведь жили.
Тёмыч аккуратно обошел яму и пригляделся к фотографии на памятнике. Сипло выдохнул… Шагнул к следующей могиле…
– Жора, кажется, это не сектанты… – Тёмыч оглянулся. Еще недавно красный и потный, сейчас он побледнел, как покойник. Бескровные губы судорожно дергались.
В груди Жоры ядовитой гадюкой шевельнулся страх.
– Да ну? Скажи еще, вампиры. – Жора деланно усмехнулся. Тёмыч облизал губы и, слепо уставясь на него, кивнул:
– Вампиры…
Жора заглушил двигатель. В наступившей тишине ухо различило жужжание насекомых и шепот ветра. Тёмыч, как и сам Жора, не шевелился. Они оба сидели, глядя перед собой, на место бывшей стоянки. Вернулись… Сделали круг и вернулись…
Деревню словно куполом накрыло. Куда бы они ни сунулись, везде происходило одно и то же: вязли, как мухи в киселе. И без разницы, на машине они ехали или шли на своих двоих. Замедлялось все: движения, мысли, дыхание. Сердце билось через раз, через два… почти останавливалось.
И чувства тормозили. С запозданием приходил страх остаться тут навсегда нелепым окаменевшим экспонатом. Тогда Жора с Тёмычем разворачивались – натужно, тягуче, – и, будто всплывая с огромной глубины, все ускорялись и ускорялись… Выпрыгивали из аномальной зоны, ошалело трясли головами, переглядывались и бросались дальше. И так по кругу. Деревня все время была за спиной, метрах в трехстах.
– Влипли… – сказал Тёмыч.
– Влипли… – повторил Жора.
В вампиров не верилось, но как по-другому объяснить происходящее, Жора не знал. Как объяснить лица постаревших, но вполне узнаваемых жителей деревни на кладбищенских фотографиях? Родители? Так ведь имена-то…
Тот же Егор со своей Валюшкой. Лутин Егор Иванович и Лутина Валентина Семеновна. Могилы рядышком, одной оградкой обнесены, и общая плита с эпитафией от дочерей: «Вместе в жизни, вместе после смерти. Вы всегда в наших сердцах». Годы жизни Жора не запомнил, заметил только, что Егор воевал во Вторую Мировую. И звезду героя на его груди заметил. Снимки хоть и пожелтели, но четкости не потеряли.
И Марусю они видели. Морщин добавилось, а взгляд все тот же – шальной, горячий. И жилистого Ермолая… Тот вообще не изменился – что на фотографии, что за столом – тридцатилетний.
И все можно было бы списать на съемки триллера, ужастика, да хоть черной комедии, если бы не одно но. Драка! И не просто драка. Ведь Ермолай-то, чтоб ему пусто было, реально должен был двинуть кони.
– Чё делать будем? – спросил Тёмыч.
Жора пожал плечами. Странное ощущение – не знать, как разрулить ситуацию. Не сбежишь, вампиров не завалишь… Что делать?
Тёмыч зашевелился, вытащил из кармана чудом уцелевшие очки.
– Глянь-ка, Жора, это не Егор там копошится? А то, может, к нему? Разузнаем, что к чему. Нормальный, вроде, мужик…
Егор сажал деревья. В поле, сразу за деревней. Его жена носила на коромысле ведра с водой, а он копал мягкую, податливую землю и бережно устраивал в лунках прутики с набухшими почками.
– Яблоньки вот сажаю, – сказал Егор, когда Жора с Тёмычем подошли. Конечно же, он видел и их напряженные позы, и то как Жора хватается за нож, однако виду не подал. – Знамо, дички вырастут. Ну, пущай… Иной-то дичок ароматней сорта будет… Валюш, сюда плесни. Ага… Вот, надумали садик разбить. А ну как чего останется после нас, да и не сидится дома-то, руки по труду истосковались… Пощедрей, Валюш, пощедрей…
Перекликались невидимые пичуги, теплыми лучами ласкало солнце, а мужик с бабой сажали деревья. Какие, к чёрту, вампиры? Опоили, наверное, дрянью паленой, вот и померещилось. Жора оставил «финку» в покое. Тёмыч рядом переминался, крутил головой, как новичок на стреме и, стоило Вале уйти за очередной порцией воды, спросил:
– Егор, гм… А как вас по батюшке величают?
Жора покосился на друга. Ну дает! «По батюшке», «величают»…
А Егор, приминая вокруг саженца землю, спокойно ответил:
– Егор Иванович я. Лутин Егор Иванович.
Жора опять потянулся к ножу. Чем бы ни опоили, что бы ни померещилось, но не могло быть такого совпадения! Да и преграда эта странная…
Тёмыч почесал макушку и, глянув на Жору, задал следующий вопрос:
– А выехать отсюда… как можно?
Егор махнул в сторону:
– Раньше там дорога была. Эх, молодежь, молодежь, не цените вы Богом даденое, все спешите куда-то, все бежите… Ну таперича-то чего? Отбегались уж. Сядьте, о жизни покумекайте… Иль вон, есть еще саженцы-то, берите. Лопату я дам, а воду уж сами. Колодезь во дворе.
– Да какой, к черту, колодец? Какие деревья? – Жора почти орал. – Что за хрень здесь творится?
– А ты не ругайся, не ругайся! – Егор выпрямился, построжел. – В такой-то день…
– Да в какой такой день?! Что в нем особенного?
– Хе, – Егор удивленно вскинул брови, – да вы, никак, не поняли ничегошеньки. Так ить день-то сегодня самый распоследний – Судный.
Жора с Тёмычем переглянулись.
– Какой еще… судный? По Библии, что ли?
– По Библии, не по Библии… По Божьи! Мертвые, вишь, встали. Для Суда-то.
Жора почувствовал, как волосы на голове зашевелились и внутренности обдало холодом. Нет, все это дичь полнейшая, но… Ермолай-то не умер. Должен был умереть, а не умер… Что, если и правда, уже мертв? Что, если сказки о загробной жизни— совсем не сказки?
Тёмыч оглянулся на деревню и нервно хохотнул:
– Ну, Егор, горазд ты на выдумки.
– А на кой мне выдумывать? – пожал плечами Егор. Он поднял какого-то жука и улыбнулся: – Ишь, букашка мелкая. А тоже тварь Божья… Тут уж верите вы, не верите, а все одно – Судный день настал. Видать, набралось грехов неподъемно на земле-матушке.
Жора хрипло возразил:
– Но мы-то живые.
– Так ить Суд-то, он для всех: и для живых, и для умерших. Сколь пожили, столь и ладно. Глядишь, и нагрешили поменьше.
– Да брехня! – возмутился Тёмыч. – Жор, ты чего? Двадцать первый век на дворе! И вообще, было бы правдой, сейчас, не знаю… ну, молились бы все! Грехи замаливали! А они бухают! Ну?
– Так по-другому-то не могут, – пояснил Егор. Увидев, что жена несет воду, он начал копать следующие лунки. Жора с Тёмычем подтянулись за ним. – Они ить мертвые, – продолжал Егор, – изменить натуру не способны. Это при жизни человек дела творит – хорошие ли, плохие ли, – они в счет и пойдут. А таперича мы кто? Вроде и люди, а вроде и не люди. Бог только ведает. Я, вон, помер в семьдесят пять годочков, а поднялси сегодня молодцем. Вот и кто я? – Егор постучал кулаком в грудь: – Чует душа-то, как понимание какое, озарение даже, мол, кайся, не кайся, а то и будет: чего при жизни свершили, с тем на Суд и пойдем.
Жора и Тёмыч в смятении переглянулись, а Егор вдруг замолчал, принюхался.
– Дымком потянуло… Вона и огонь! Кажись, началось…
– Чё началось-то? – Тёмыч испуганно завертелся. – Пожар, да? Пожар?
Егор приобнял подошедшую жену и вздохнул:
– Не поспели мы с садом.
Вокруг поднималось зарево. В ярком солнечном свете огонь казался прозрачным и не страшным. Одно пугало – пламя охватывало деревню ровным кольцом, и кольцо это проходило именно там, где Жора с Тёмычем застревали.
Со стороны деревни послышались крики и плач. Занялись дома.
– Тушить надо или пожарным звонить, – не унимался Тёмыч. – Точно, звонить. Фиг тут чего потушишь, больно дружно загорелось. Подожгли, что ли? Жор, валить надо! Полыхнет сейчас, мама не горюй!
– Куда валить-то? – спросил Жора.
В голове опустело, как в дырявой бочке, а сердце то замирало, то заходилось в неистовом темпе. Вместе с запахом гари внутренности заполонило душное тяжелое предчувствие чего-то неизбежного, невообразимого и лично для него, Жоры, безотрадного.
Из деревни побежали люди. Кидались кто куда, но огненное кольцо сжималось, сгоняя всех в открытое поле, неподалеку от того места, где Егор задумал посадить сад.
– Ну, идем, что ли? – сказал Егор. – Пора за грехи свои ответ держать.
Валя тихо всхлипнула и головой прижалась к плечу мужа.
– А какие грехи-то? – спросил Тёмыч, озираясь и нервно облизывая губы. – Помню зависть, гордыню… А! Не убий, не укради! Вроде, я ничего такого…
Жора помрачнел и буркнул:
– Не прелюбодействуй.
Тёмыч сглотнул.
– Да… И что сейчас? Егор, что сейчас-то? Я молитв не знаю!
Огонь уже не казался прозрачным. Он взметнулся выше изб, загудел, затрещал, опалил жаром. Одежда истлела и опала невесомыми лоскутами, будто за несколько секунд разложилась от старости. Все оказались обнаженными. У Тёмыча с Жорой пропали их костюмы-«горки», кроссовки и термобелье. И нож пропал, который Жора до последнего сжимал в потной ладони.
Как стадо, люди сгрудились в поле на нетронутом пятачке. Наготу никто не замечал. С надеждой ли, отчаянием или смирением – все вглядывались в небо. Жора тоже смотрел в небо. Белое раскаленное солнце слепило, но он щурился и смотрел.