Военный теряется на секунду, и гигант пробивает слабый блок, наваливается руками на лицо противника, выдавливает его глаза. Офицер визжит, что-то чавкает, хрустит; тело военного выгибается дугой. Едва не сбрасывает соперника и обмякает. Кнопка замирает, к горлу вновь подкатывает тошнота.
Проходит минута или две. Гудит дизельный генератор, шелестят бабочки зелеными крыльями. Гигант с трудом, дрожа, хрипя, поднимается. Его сильно шатает; усталое, красивое лицо блестит кровью. Кнопка стискивает до боли вешалку, но тату не реагирует, и девушка ловит себя на мысли, что драться попросту лень.
– М-милая, – мужчина отворачивается и, тяжело дыша, направляется к раковине, – ты включила… систему подавления… Н-наверху. Твоя штука тут не будет… работать.
Гигант опирается на раковину – та жалобно скрипит, – вытаскивает из груды тряпку и вытирает лицо. У Кнопки от усталости сводит здоровую ногу.
– Это… Апельсиновое дерево?.. – не выдерживает девушка. Она бросает взгляд на ряды фотокарточек и добавляет: – Вообще живо?..
Мужчина качает головой.
– А твой брат, милая?
Девушка чешет за ухом.
– Можешь не отвечать, милая.
– В консервах сверху яд?
– Снотворное.
Кнопка нервно хихикает и разом, потеряв остатки сил, оседает на пол. Мужчина включает воду, подставляет голову под струю.
– Брат умер через месяц после того, как нас схватили. Извините.
– Он в самом деле хотел апельсин?
– Это просто было первое его слово. «Лепесин». Все называл этим словом.
Гигант слабо смеется.
– И все время нажимал кнопки, – тихо говорит девушка. – Просто из себя выводил.
Хозяин переводит дух и на дрожащих ногах хромает к военному. Хватает труп за одежду и медленно, чудом не падая, волочет в темноту.
– Зачем вы это делаете?
– М-мясо, милая. Просто мясо.
Лида подбирает ближайшую консервную банку и взвешивает в руке. Она медленно осознает, что съела человеческое «м-мясо», а потом – несмотря на омерзение, тошноту и слабость, – что снова голодна. И что драться с хозяином ей не хочется, да и вообще с кем-либо, а хочется лишь спросить, пряча в голосе надежду:
– Вам… вам нужен напарник?
Государство благодарит вас за утилизацию. Маргарита Юлина
– Что-то сегодня много из Передержки. – Севастьянов быстрыми, выверенными движениями произвел забор материала у объекта. – Это уже пятый, а еще только одиннадцать утра.
– Понятное дело. Новости слышал? Вчера в терразоне Луны опять инцидент был. – Коллега Севастьянова такими же быстрыми и отработанными движениями маркировал и систематизировал контейнеры с биоматериалом. – О пострадавших не говорят, но раз у нас процесс пошел, значит, дело серьезное и есть раненые. Ты же знаешь, что колонизаторы всегда в приоритете на оригинальные запчасти.
– Это точно.
Севастьянов склонился над следующим объектом, неподвижно лежащим на хирургическом столе, – молодым мужчиной лет тридцати, – и полностью осмотрел его. Татуировки, шрамы, родимые пятна – все эти места на теле объектов следовало избегать: материал должен быть чистым. В сопроводительном паспорте объекта мудреными для обывателя медицинскими терминами было указано следующее: тяжелая травма головного мозга с последующим полным параличом, без движения три года, угасание мозговой активности.
– Значит, больно не будет. – Севастьянов скальпелем сделал небольшой разрез на правом боку мужчины, расширил его и медленно стал вводить в него длинный тонкий шпатель с небольшим контейнером на конце. – Боря, сообщи в Разделочную Брызгину, что завтра у них будет работы по горло, – материал идет хороший.
Был обычный будний день Конвертория.
Вечером после окончания рабочего дня, стоя на крыльце служебного входа во взрослое отделение Конвертория, Севастьянов пытался затянуться безникотиновой сигаретой. Никотиновые сигареты наносили непоправимый вред здоровью граждан, каждый из которых, согласно законодательству о безотходном потреблении и переработке в обязательном порядке, являлся потенциальным донором органов и тканей, и потому были запрещены, как и алкоголь, в состав которого входит этиловый спирт, сахар, кофе и многие другие продукты.
«Надо сходить к отцу, – подумал Севастьянов, – у него наверняка припрятано несколько блоков настоящих».
– Что, тяжелый был денек? – Брызгин вальяжной, раскованной походкой атлета, знакомой Севастьянову еще со времен учебы в академии, подошел к другу.
– Да уж! – Севастьянов выругался и бросил недокуренную сигарету в урну-переработчик.
«Государство благодарит вас за утилизацию. Наше общество – за безотходное потребление во всех его проявлениях», – раздался бесполый голос робота.
– Приучил тебя батя к нелегальщине, – засмеялся Брызгин. – Как Агата?
– Должна родить на днях. – Севастьянов тяжело вздохнул. – Даже страшно представить, что теперь дома будет. Не понимаю, зачем ей этот ребенок? Хорошо ведь жили, кота завели…
– Серега, если женщина хочет родить от тебя ребенка, значит, любит тебя, дурака, по-настоящему.
Но Севастьянов, как будто не слыша слов Брызгина, продолжал:
– Разрешение на рождение целый год получали. Как вспомню все эти обследования, анализы, исследования, плохо становится, а после рождения опять начнется – учеты, регистрация, проверка жизнеспособности… Ты не слышал, что там про стерилизацию болтают? Вроде бы, семейные пары, у которых уже есть ребенок, будут подлежать обязательной стерилизации.
– Мне это не грозит, я жениться не собираюсь. Мое останется при мне. – Брызгин лукаво прищурился. – Хотя, может, решусь и отобью у тебя Агату. А что! Здоровая, проверенная женщина, уже с ребенком и не от кого-то там, а от лучшего друга – красота!
– Мечтай, мечтай, тебе только это и остается. А если серьезно, что у вас там с Лилькой? Не срослось, что ли?
– Знаешь же, не люблю я все эти женские заморочки, – поморщился Брызгин. – Ты в чем-то прав. Вот почему не живется им легко и просто? Как начинается «Давай поговорим о наших отношениях», – все как топором обрубает сразу! – Брызгин махнул рукой.
– Зря. Таких, как Лиля, поискать. – Сергей помолчал, как будто вспоминая что-то, затем спросил: – Подбросишь до отца?
Друзья спустились с высокого крыльца Конвертория и зашагали к парковке аэромобилей.
Роды у Агаты шли не по плану. Севастьянов понял это по напряженным лицам акушеров, периодически выбегающим из родильной палаты. На все его попытки узнать, что происходит, от него лишь отмахивались: «Позже!»
После того, как Агату увезли в родильную палату, Севастьянов уже несколько раз сбегал во двор перинатального центра, чтобы украдкой покурить никотиновые сигареты, взятые у отца. Окурки он сложил в маленький металлический контейнер, надеясь завтра на работе тайком растворить их в кислоте: любое нарушение законодательства о безотходном потреблении каралось очень серьезно.
Но время шло, а заветный, первый детский крик все не раздавался. Севастьянов сидел в зале ожидания перинатального центра уже около десяти часов. Наконец из палаты вышел врач и направился к Сергею.
– Вы – муж Севастьяновой Агаты Юрьевны?
– Да, я. – Севастьянов почему-то встал, как на суде.
– У меня для вас не очень хорошие новости. С женой вашей сейчас все в порядке, но роды оказались тяжелыми, ребенок получил родовую травму. Кстати, это девочка. Ваша жена сказала, что вы до рождения не хотели узнавать пол.
Севастьянов почувствовал, как в горле встает ком.
– Как… травму? – севшим голосом спросил он.
– Роды были долгими и тяжелыми. У вашей жены началась отслойка плаценты, как следствие, сильное кровотечение, пришлось экстренно делать кесарево сечение, но у ребенка уже развилась острая гипоксия. Сейчас девочка в кислородном инкубаторе, делаем все возможное, вводим специальные препараты для стимуляции нейронов. Насколько сильно пострадал мозг, будет видно при дальнейших обследованиях. Пока вашу дочь поставят на учет жизнеспособности. Сейчас вы их увидеть не сможете, они обе в реанимационном отделении.
Севастьянов медленно опустился на диван, который он десять часов назад облюбовал в зале ожидания. Врач сочувствующе похлопал его по плечу:
– Не расстраивайтесь сильно. Роды – процесс часто непредсказуемый даже в наше время. А дети поправляются, поверьте мне, такие случае нередки. Постановка на учет жизнеспособности еще не приговор. Мы-то с вами знаем.
Севастьянов закрыл лицо руками. «Знаем!» – пульсировало у него в голове.
Со дня приезда Агаты с ребенком из перинатального центра Сергей старался приходить домой с работы как можно позднее. В последнюю пару недель ему вообще приходить домой не хотелось, но в этом он не смог бы честно признаться даже самому себе. Не смог бы он признаться и в том, что ненавидит свой дом, свою жену Агату и свою дочь. Особенно дочь. После ее рождения изменилось все. И прежде всего – Агата. Севастьянов не узнавал ее: от прежней цветущей красавицы с очаровательной улыбкой, манящим блеском в глазах и острым умом не осталось почти ничего. Агата стала замкнутой, весь ее мир сосредоточился вокруг ребенка. Ее разговоры касались теперь только дочери или тем, связанных с ней. Севастьянов не мог вспомнить, чтобы после рождения дочери Агата улыбнулась хоть раз. Они никуда не ходили сами и не принимали гостей, а ведь раньше, если им удавалось хотя бы один вечер провести дома вдвоем, они, смеясь, называли себя старыми супругами.
Девочке поставили диагноз – детский церебральный паралич и взяли на учет жизнеспособности. Суть этого учета состояла в том, чтобы определить, сможет ли ребенок впоследствии стать полноценным гражданином государства и приносить пользу обществу, а не быть балластом, впустую потребляющим ресурсы, которые можно использовать более рационально. Каждый год их дочь в обязательном порядке будет проходить медицинскую комиссию, которая устанавливает, возможна ли реабилитация ребенка и не прогрессирует ли выявленное нарушение здоровья.