– Жалеешь меня?! Себя пожалей! Я сама отвезу дочь, понял?! Ты ведь не любишь ее! И не смей говорить мне, что делать, трус!
Она упала на кровать, повернувшись к нему спиной, и заплакала громко, навзрыд. Севастьянов лежал в одной постели с чужой женщиной.
На следующий день Сергей постарался прийти домой с работы пораньше. Это был последний Верин вечер дома. Севастьянов хотел показать Агате, что ему тоже не все равно, хотя единственным его желанием было, чтобы вся эта изматывающая ситуация с дочерью быстрее закончилась. По дороге домой он хотел купить детский торт и мягкую игрушку для Веры, но потом понял: они не день рождения дочери празднуют, а скорее, обратное, да и праздновать – совсем не то слово. Отказавшись после долгих раздумий также от покупки цветов для Агаты, но прихватив на всякий случай бутылку гранатового вина, которое она любила, Севастьянов направился домой.
В квартире стояла тишина.
– Я дома! – крикнул он, но ответа не последовало.
Поставив бутылку вина на комод в прихожей, Сергей пошел искать Агату с дочкой. «Гуляют, что ли?» – подумал Севастьянов, и в этот момент увидел Агату. Она лежала на спине в детской рядом с кроваткой Веры, ее правая рука была просунута между вертикальными перекладинами боковой стенки кроватки и ладонью вниз лежала на матрасике рядом с Верой. Севастьянов, теперь уже вполне ощутив то, что он только интуитивно почувствовал, войдя в дом, – беду, – подбежал к Агате, приподнял ее и машинально бросил взгляд на кроватку. Верочка тихо лежала и смотрела на него своими большими серыми глазами – она была жива.
Сергей сразу понял, что Агата мертва, как только увидел ее, но он не мог в это поверить и бессознательно проделал весь тот набор бессмысленных действий, суть которого в только одном – отсрочить осознание смерти близкого человека. Севастьянов звал ее, пытался привести в чувство, уловить дыхание, нащупать пульс, конечно, все было тщетно, и в глубине сознания, как медик, он это понимал. Наконец он просто прижал к себе тело Агаты и зарыдал.
Когда приехали утилизационная бригада Конвертория и полицейский инспектор, Севастьянов был уже относительно спокоен и мог отвечать на вопросы. Работники бригады, зная, что Севастьянов – конвертор, так называли сотрудников Конвертория, постарались упаковать тело Агаты в большой черный пакет быстро и максимально деликатно.
Полицейский инспектор обязан был установить, что смерть Агаты – молодой и здоровой женщины, – наступила не в результате преступления. Первым делом он спросил у Севастьянова, имеется ли у них в квартире видеохрон. Эта система записывала все, что происходило в помещении, сама архивировала и систематизировала записи, могла формировать домашние видеотеки по памятным датам или событиям, а при желании ее можно было отключать. Такая система у них стояла, и Агата ее не отключила.
Сергей подошел к панели видеохрона, закрепленной на стене в спальне, и набрал код.
– Может, вам лучше не смотреть? – Полицейский инспектор с беспокойством взглянул на Севастьянова.
– Нет, мне как раз нужно посмотреть, – ответил тот и прокрутил таймер записи на несколько часов назад.
Посмотрев запись, полицейский инспектор с Севастьяновым прошли на кухню. Там на обеденном столе стояли пустой пузырек от снотворного и стакан. Агата покончила с собой.
Когда Сергей выходил из кухни, он увидел, как на полу в прихожей среди осколков стекла медленно растекается ярко-красная лужа – утилизаторы, вынося тело, задели комод, на котором стояла бутылка гранатового вина.
Уже почти год Вера находилась в детской Сортировке. Севастьянов навещал ее два раза в неделю. Он не знал, почему он это делает. Лучшим решением для него было бы забыть обо всем – о дочери-инвалиде, о мертвой жене, – но что-то упорно гнало его в детскую Сортировку снова и снова. В Конвертории знали о трагедии, произошедшей в семье Севастьянова, и сочувствовали ему. Это и, конечно же, его положение конвертора обеспечивало ему беспрепятственное посещение дочери. Врач, который курировал Веру, не обнадеживал Севастьянова: девочку в скором времени должны были перевести в Передержку.
Заведующей детской Передержки была Лиля Крылова – однокурсница Севастьянова. Когда-то они втроем – Брызгин, Лиля и Севастьянов учились вместе в Академии безотходного производства и потребления, там они сдружились и вместе по распределению попали в Конверторий.
В обеденный перерыв Севастьянов заглянул в Передержку к Лиле.
– Лиль, привет.
– Здравствуй, Сережа. – Лилька-Весна, как называл ее Сергей в студенческие годы, почти не изменилась с их первой встречи в академии. Была такой же высокой, стройной, с задорными веснушками и густой копной непослушных рыжих волос, правда, сейчас стянутых в тугой низкий пучок. – Рада, что ты зашел. Рассказывай, как живешь? Как дочка?
– Я к тебе по этому поводу и пришел. Куратор говорит, что ее скоро переведут к тебе в Передержку. Хотел попросить, чтобы ты тут за ней присмотрела, и заодно еще раз изучила все документы, может, дополнительные обследования назначила. Ты ведь знаешь Сортировку – от них не уйдешь.
– Конечно, Сережа, все сделаю, не переживай. – Лиля мягко улыбнулась Севастьянову. – Ну а сам как?
– Да не знаю пока. – Сергей стоял в дверях Лилиного кабинета, спиной к проему и засунув руки в карманы брюк зеленого форменного комбинезона. – То вроде нормально, то как накроет, хоть волком вой. Домой заходить вообще не могу. Как Веру увез, так сразу и переехал к отцу, кота к нему притащил. Кстати, тебе кот тут не нужен? – Он оглядел детскую игровую комнату, отделенную стеклянной перегородкой от Лилиного кабинета. В комнате за столиками и прямо на полу сидело несколько детей, все они являлись инвалидами разной степени тяжести. Никто из детей не играл, хотя в игровой было много игрушек и развивающих гаджетов. Гологравизор там не включали: берегли глазные яблоки объектов.
– С ума сошел, Севастьянов! Какой кот?! Здесь медицинский блок все-таки. – Лиля засмеялась.
Ее звонкий смех болью отозвался в сердце Севастьянова, напомнив беззаботные годы студенческой молодости, которые никогда не вернуть, – время, когда он был увлечен Лилей, страстно целовал ее в пустых аудиториях, а она притворно отбивалась от него и вот точно так же смеялась при этом.
Вечера с отцом проходили всегда одинаково. Сергей, стараясь забыться в работе, приходил домой поздно, они ужинали, пили чай и разговаривали на посторонние темы. Иногда Алексей Николаевич жаловался на хулигана и безобразника – так он величал кота, но, впрочем, котяра нравился старику своим независимым характером.
Перед ужином, когда они выпили по рюмочке коньяку для аппетита – одна из незыблемых традиций Алексея Николаевича, – Сергей сказал ему, что Веру скоро переведут в Передержку.
– Там Лиля Крылова, она за Верой присмотрит.
– Присмотрит? А зачем? Вере же все равно теперь в Разделочную, а? Хорошо ты устроился, как я погляжу: жена в Удобрилку отправилась, старого папашку скоро в Усыпальницу заберут, а дочка в Разделочную пойдет. За-ме-ча-тельно! Скоро начнешь новый виток жизни, чистый, как младенец. – И отец засмеялся старческим хриплым смехом.
Из-за этого смеха, но главное, из-за его слов, Севастьянову захотелось врезать отцу в челюсть.
– Да, папа, своей смертью ты точно не умрешь, – мрачно заметил Сергей.
Четыре недели назад Веру перевели в детскую Передержку. Севастьянов навещал ее там каждый день. Он подолгу сидел с дочкой в игровой, рассматривая вместе с ней игрушки, держал за маленькую ручку, гладил светлую шелковистую головку, и часто в его глазах стояли слезы: в чертах Веры Сергей узнавал Агату. Лиля смотрела на все это из своего кабинет, и сердце ее обливалось кровью. Она уже знала: девочка пойдет в Разделочную. Лиля дважды перепроверяла все ее показатели, анализы, провела дополнительное сканирование – результаты были неутешительными.
Иногда в детскую Передержку забегал Брызгин, и тогда они вместе, как в прежние времена, пили чай в Лилином кабинете: заменитель кофе, который был у Лили, вызывал у Севастьянова, смаковавшего оригинальный напиток из закромов Алексея Николаевича, рвотный рефлекс.
В этот день в Готовальне работы было немного. Сергей, закончив все дела, решил навестить дочь и заодно заглянуть к Лиле – узнать насчет повторной проверки Вериных показателей. В лаборатории раздался сигнал вызова по внутренней связи.
– Серега, там в Усыпальницу час назад твоего отца привезли, я в текущих данных базы увидел: – Севастьянов Алексей Николаевич, поступил по сигналу браслета! – взволнованно прокричал Брызгин.
– Не может быть, он должен был пройти сначала через нас! – Сергей попытался соединиться с Усыпальницей. Мучительно долго никто не отвечал. Севастьянов сорвался с места и побежал в Отделение мягкой эвтаназии, которое находилось в другом крыле.
Конверторий располагался в большом здании из бетона и зеркального стекла, построенном в форме буквы «Y». Два верхних крыла занимали детское и взрослое отделения—, а нижнюю часть – все остальные, в том числе Отделение мягкой эвтаназии. В месте соединения верхней и нижней части буквы «Y» – находилась девятиэтажная башня, в которой располагался административный корпус Конвертория. Вершину этой башни, как корона, венчала огромная плазменная сфера, на которой время от времени появлялась надпись – девиз государственной политики ответственного потребления: «Государство благодарит вас за утилизацию. Наше общество – за безотходное потребление во всех его проявлениях», а в перерывах между появлением надписи демонстрировались изображения людей, которые побывали в гостях у Фрэнка, – они пережили страшные катастрофы или болезни благодаря своевременной пересадке органов и тканей. Сначала на сфере возникало изображение человека до трансплантации, на котором он был, как правило, искалечен – лишен конечности, обожжен или как-то по-иному обезображен, а затем другое, – где он, счастливый и радостный, плескался в море, бежал по зеленому лугу, прыгал с парашюта, в общем, вел полноценную и насыщенную жизнь.