И сквозь сумрак веков, прожитых в скитаниях или в довольстве, в придворной роскоши или в жестокой нужде, но всегда в одиночестве, маяком светил затерянный в лесу, ограждённый чарами дом. Место, куда он возвращался раз в год с той же точностью, с какой стрелка часов, описав круг, приходит в назначенную точку.
…В потёмках Анна высекла огонь и запалила свечу – тени вспугнутыми птицами разлетелись по стенам. Альбин вздохнул, что-то пробормотал и снова затих. Он так и уснул за столом сидя на стуле, уронив голову на согнутый локоть.
Поленья в печи прогорели и остыли, котелок с настоем давно показал дно. Бесшумно ступая, Анна вышла на крыльцо и выплеснула остатки в кусты вместе с мокрыми разваренными листьями. Сушёные ягоды, немного мёда, а главное нужные травы. Простая магия, совсем немудрёная.
Но действенная.
Когда она вернулась в кухню, Альбин пошевелился ещё раз. – Анна, – почти отчётливо проговорил он. – Не могу без тебя. – И тихо, уже невнятно: – Не… не умею…
Анна погладила его по голове.
Знаю, милый мой, знаю. Не умеешь. Этого никто не умеет – терять. Уж такая это наука, что ее не преподать и не освоить. Только самому постичь, собственной шкурой изведать каждому в свой срок.
А твой срок поздно пришёл, поздно и тяжело… да ничего не поделать.
– Тик-так, – напомнили о себе часы. Анна достала фонарь и зажгла огарок в нём. Погасила ненужную свечу, прикрыла дверь и спустилась с крыльца.
Возле мастерской она помедлила всего несколько секунд. Потом размахнулась прихваченным из поленницы колуном и ударила по замку – раз, другой и третий. Толстая дужка выдержала, но треснула проушина на двери. Сбив её полностью, Анна с усилием отвела тяжёлую створку от косяка.
В сарае не было ни реторт, ни тиглей, ни котлов с тайными зельями. Половину места занимали странные громоздкие столы, заставленные гудящими чёрными коробами, а сверху в три ряда теснились уже знакомые Анне волшебные зеркала, подвешенные к стенам и потолку. В пластинах из чёрного и синеватого стекла порхали бесплотные огоньки, теснились строчками неведомые письмена, сами собой возникали и рассыпались причудливые фигуры.
Анна горько улыбнулась. Ах, Альбин, если не ради чудесного эликсира – то зачем ты прятался здесь каждый мой день? Каждый наш день?
…А каким восторгом горели его глаза, когда он открывал перед ней свой мир – одну сияющую страницу за другой.
И как погас его взгляд, когда она попросила его вернуть всё назад – сохранить её маленькую обитель, застывшую в искусственном безвременье, как древняя ракушка в известняке. Когда он понял, что ему предстоит снова играть год за годом одну и ту же роль, баюкать её разум в коконе из спасительной лжи – подобно стрелке часов, прикованной к общему основанию с медлительной подругой.
Это было больно – уходить вот так, не попрощавшись, не сумев объясниться. Но выбора не осталось. Потому что нет оков тяжелее тех, что выкованы любовью и скреплены виной; и если сам Альбин не в силах их разбить – значит, это надо сделать ей.
…Восходящая из-за деревьев луна застала её на опушке леса. Напротив чистого, усеянного звёздами неба очертания близких холмов казались застывшими волнами мрака. Анна ускорила шаги. Она не знала, сколько времени у неё осталось до полуночи, но рисковать не хотела.
Спускаясь с холма, она ощутила неладное. Сонная усталость растекалась по жилам, ноги стали тяжёлыми и словно не желали отрываться от земли. Спотыкаясь и встряхивая головой, чтобы отогнать предательскую дремоту, Анна кое-как сползла по склону и остановилась перед невысокой насыпью.
Тропа железного дракона походила на две стальные струны, натянутые на бесконечный гриф с деревянными поперечинами-ладами. Присев, Анна потрогала холодный литой металл. Именно здесь – она помнила – с сокрушительной силой прокатываются сотни железных колёс, несущих вес исполинской змеиной туши. Вряд ли кристалл, даже волшебный, выдержит такое.
Она потянула с шеи цепочку – и вздрогнула.
Цепочка стала короче, чем она помнила. Раньше её длины хватало, чтобы амулет опускался за вырез платья, а теперь Анна едва могла просунуть под неё пальцы.
И застёжки на ней, конечно, не было.
Она выпустила амулет. Камень повис и медленно сполз ниже ключиц, натягивая вновь удлинившуюся цепочку. Анна рванула подвеску через голову – и чуть не закашлялась, когда металлическое плетение врезалось ей в горло.
Она хрипло засмеялась. Вот он, её Альбин – всегда такой заботливый, такой предусмотрительный…
Стальная струна у её ног задрожала. Анна прислушалась – и от знакомого звука у неё пробежали мурашки по спине: из темноты долетел протяжный крик дракона.
Она надеялась, что достаточно будет разбить кристалл. Но цепочка не снималась и не рвалась, а времени не осталось. Совсем.
Содрогаясь, она опустилась на колени. Потом легла на бок, поджав ноги. Прижалась шеей к ледяному металлу и уложила хрустальную каплю в гладкий стальной желобок.
Где-то далеко раздался лязгающий щелчок – будто сдвинулась стрелка старых часов. Звук пришёл по струне, отдаваясь звенящим гулом в висок. Гул не утихал, стальная полоса дрожала всё сильнее и сильнее. Дракон взревел ещё раз протяжно и тоскливо.
Анна закрыла глаза.
Последней её мыслью перед тем, как всё погасло, был страх. Вдруг силы этого механического чудовища окажется недостаточно, чтобы уничтожить амулет – творение магии, древней, как сама вселенная?
Она боялась напрасно. Скорый пассажирский, проходящий мимо безымянного леса в четыре минуты пополуночи, разнёс в пыль и сам кристалл, и лёгкие, иссушенные временем кости.
Ночью на листья папоротника возле насыпи выпала мерцающая роса, серебряная и прекрасная, как цветы. К рассвету от неё не осталось и следа.
Ольга БорКрылатый Вж смотреть на нас
От долгого перелета у Грега ныло даже давно оторванное ухо.
Шевелиться не хотелось. Боль на месте уха была фантомной, а вот царившая вокруг адская влажность – вполне реальной, отбивающей всякую охоту к разминке. Футболка мокрой тряпкой липла к пояснице, напоминая о себе при малейшем движении.
В стороне, поднимая тучи пыли, тяжко профырчал и остановился примитивный, как тумбочка, буксировщик. Высыпавшие из него фигурки техников в красных комбинезонах засуетились с магнитными хомутами возле шаттла. Грегу шаттл было жалко. Как всякий предназначенный для «безвоздушки» корабль, на бетоне космодрома он смотрелся выкинутой на берег рыбешкой.
– Вы в храм? На лечение? – Юркий сотрудник космопорта неопределенно махнул рукой. – Ждите здесь. – И умчался разбираться со сваленным прямо на бетон багажом.
Низкая облачность висела сплошной сизой дымкой, сквозь которую оба белесых солнечных диска казались присыпанными мукой. Грег задрал голову и сощурился, прикрыв глаза козырьком ладони. Век бы не видеть.
– Крылатый Вж смотреть на нас, – проскрипело за спиной.
Грег вздрогнул, крутанулся на месте, и в ту же секунду от макушки до пяток его окатило холодом: прямо перед глазами оказалась покрытая жесткими, как прутья, хитиновыми щетинками голова и полураскрытые, словно в удивлении, жвала размером с хороший мужской кулак. Рука инстинктивно дернулась к поясу, но электянин пошевелил обрубками усиков:
– Адаптированный контингент. Безопасно. – Речь его смахивала на заезженную вдоль и поперек запись какого-нибудь предполетного инструктажа: сплошные щелчки, потрескивания и ноль интонаций. – Майор Грегори Андерсон.
Грег вдруг понял, что до сих пор бестолково шарит по поясу, пытаясь нащупать несуществующую кобуру. Он вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони, сухо сглотнул и поправил:
– Рядовой. Рядовой Грегори Андерсон.
За спиной загрохотало по бетону, и в черноте огромных фасеточных глаз отразились сотни маленьких буксировщиков, за которыми следом покорно плелись сотни пассажирских шаттлов. По шкале эмоциональности муравьиное рыло электянина находилось приблизительно на одном уровне с солдатским ботинком.
– Я твой проводник. Мой имя Ш-ш-ч-ч-ч… – Далее последовало неразборчивое щелканье, после которого повисла выжидающая пауза. Грег молчал, и электянин, видимо, отчаявшись, шевельнул жвалами: – Но ты звать меня Шурш. Следовать за мной.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и поковылял в сторону центрального здания космопорта. Неестественная дерганная манера движения наталкивала на мысль, что «адаптированный контингент» подвергается не только купированию смертоносных, стреляющих ядовитым секретом трубок-усиков, но и каким-то хирургическим манипуляциям с сухожилиями нижних конечностей. Хотя, возможно, это всего лишь последствия войны – мало ли их, этих калек, с обеих сторон. Грег закинул за спину увесистый рюкзак и поспешил за электянином.
Прямо перед входом в терминал, под гигантским, уже начавшим выгорать плакатом «Электа – выбор очевиден!» было многолюдно – целая поляна ярко-попугаистых гавайских рубашек. Тут и там поблескивали черные дыры солнцезащитных очков, над которыми мерно покачивались широкие, проседающие под собственной тяжестью поля шляп.
Женщины возбужденно щебетали, ослепляя друг друга бриллиантами; респектабельные мужчины лениво попыхивали табаком, ненавязчиво демонстрируя вырезанные из окостенелых электянских усиков курительные трубки. Выбор Электы в качестве места отдыха был очевиден лишь узкому кругу состоятельных землян: стоимость каждой такой трофейной трубки многократно превышала годовое жалованье какого-нибудь архивариуса типа Грега.
Среди этой импозантной публики, покачиваясь на стрекозиных ногах, порхали девушки в соблазнительно облегающей униформе туристического сектора. Грег видел, как одна из этих нимф, проведя быструю перекличку, поцокала в сторону вертолетной площадки, уводя за собой часть трубок, шляп и облепленных стикерами чемоданов на колесиках.
В стороне от этой ярмарки тщеславия репьями на обочине цветника топталась пара десятков хмурых, одетых в военно-полевую форму мужчин. Рядом в пыли валялись такие же, как у Грега, рюкзаки, над которыми истуканами замерли несколько точных копий Шурша. Военные, как школьники перед началом уроков, кучковались группками человек по пять. Как это принято у школьников, в центре каждой группы что-то вещал лидер – человек с планшетом в руках.