В салоне мастера и клиенты оживленно обсуждали последние новости.
– Ушел из Комитета и подался в диссиденты…
– Читала, что сын нашел его висящим под люстрой…
– Бедный ребенок! Там вроде и мамы не было. Мальчишка пробирочный.
– Создатель «онко-стоп» и – диссидент! Не удивительно, что это утаивали…
– О ком речь? – спросила я, холодея.
– Варужан, кажется, у тебя преподавал? – спросила у меня молоденькая админ.
И он ушел…? Его больше нет! А у меня даже не найдется для него слез. Внутри – засуха. Выплакано за эти годы все.
– Да… Варужан был руководителем научной группы. Мы занимались сексом в его кабинете. – Ездили в экспедиции изучать водоросли. – И купались голышом под звездами. – Искали источник белка для «супер продукта», а нашли в Красных рифах новый вид. – Я отдала ему сердце и свое открытие, и… – Он назвал платиновую igrin в мою честь.
«С прискорбием сообщаем о результатах анализов… – сказала созданная нейросетью девушка, и захотелось запустить чем-то в экран. – На вашей стадии модуляторы бесполезны, но мы подберем обезболивающее.»
Слышишь диагноз впервые, и тебе будто стреляют в коленные чашечки. «Почему я? За что?! Это ошибка!». Рецидив и ты готов растерзать врачей, которые дали ложную надежду.
Узнав про то, что «онко-стоп» мне больше не поможет, я кусала подушку, чтоб не орать от бессилия и не будить соседей.
Пациенты на пятой часто теряли интерес к жизни, поэтому в паллиативный полис, что подороже, входили антидепрессанты и доулы смерти. Люди не вставали с постели и не чистили зубы. Разве страшен кариес, если завтра не настанет? Мне хоть было за что зацепиться.
За воспоминания. Кроме них не осталось ничего и никого. Болезнь всех поделила на типы и стадии, закапсулировала каждого в собственном горе.
Людям я всегда предпочитала растения. Мечтала открывать новые виды и сохранять вымирающие, но борьба за жизнь отбирала все силы. Хотя некоторые экземпляры все же удалось сберечь у себя дома.
Мое сокровище – живое панно из водорослей. Провожу по стеклу аквариума кончиками пальцев, нити плавно колышутся – этот танец успокаивает.
Водоросли прикидываются безобидными низшими растениями, но вырабатываемый ими биотоксин отравляет морепродукты, а цианобактерии – водоемы. Берегитесь, ведь в мельчайших формах водоросли вездесущи.
Жемчужина коллекции – платиновая igrin, чьи нити похожи на металлические клинки. Она сциофит и обитает в самых темных закутках рифов. Уникальный пигмент DFY8 токсичен для рыб, а для человека и вовсе – смертельный яд. Зато как же ярко благодаря ему igrin сияет!
Жаль, не узнать, что исследовал Варужан.
В задымленных мегаполисах живут лишь маргиналы, а вот эко-бецирки – местечки райские. Развитая инфраструктура, фермерское хозяйство, очистительная воздушная станция.
Правда, одиночкам вроде меня скучно. Хорошо, что есть база компаньонов. Оформишь годовую подписку – получишь скидку.
В прошлый раз приезжал хамоватый пижон. На плече наркотический пластырь, а с потенцией у парня порядок, значит, он еще не на «онко-стоп». «Хочешь и тебе крышесносный обезбол достану?» – предложил он. «Это нелегально!» – ответила я возмущенно, но рейтинг парню снижать не стала.
В базе тысячи мужиков, а как заглянешь в анкеты, то один страшненький, другой работает только в своем бецирке, а у третьего на котов аллергия. Кота у меня нет, но компаньонам платят, чтобы не морочили голову. Кого-то с аллергией я могу найти и за бесплатно.
Высокий мужчина наклонился к моему уху и, пытаясь перекричать барную музыку, спросил:
– Компаньонка?!
– Учительница!
Он сложил в мольбе большие кисти. В полутьме я разглядела бороду и смешливые глаза.
– Боялся подойти… – сказал смущенно и жестом заказал мне коктейль. – Видел, что других шлешь.
– Они узнавали, что я не компаньонка, и уходили!
– Да… Дожились! Нам теперь проще купить чужое время, чем попытаться другого зацепить. А я вот старомоден.
– Думаешь, меня зацепишь?
– Смотря сколько ты выпьешь.
Той ночью он отдался мне с обезоруживающей откровенностью. Подобное я чувствовала лишь с мужем и с…
– Мой бывший ушел, – призналась под утро, прижавшись к голому потному телу.
– К кому ушел?
– К богу, надеюсь. Один из создателей «онко-стоп» повесился…
– Варужан твой бывший?! – На черной бороде седые волоски блестели платиной. – Мы списывались незадолго…
– Вы были знакомы?
– Почти все диссиденты знакомы.
Нандру продавал мед-полисы и верил в «онко-стоп», пока не потерял жену и сына.
– Система не лечит, а отравляет. Импотенция, тошнота, голова ватная! Какой смысл, если все равно дохнуть?
– Какая у тебя стадия?
– Фиг знает!
Он провел моей ладонью между своих лопаток. Кожу резал тонкий шрам.
– Ты удалил чип?!
Нандру гордился знаком диссидентов – красной нашивкой. Закуривал, дразнясь («а тебе, Игрин, нельзя, чип наябедничает») и литрами пил кофе, потому что («это вкусно, Игрин, а жить надо вкусно»). Как можно любить жизнь и совершенно за нее не бороться?
Открыла дверь и попятилась: на пороге стоял вовсе не дрон-доставщик, а мальчишка лет двенадцати. Одет в идеально сидящий на тощем теле деловой костюм, глаза спрятаны за темными очками.
– Миахита! – представился и протянул бледную руку. На ощупь кисть была как перчатка из фольги.
Он расположился на кухне, поставил рядом кожаную барсетку, какие носят старомодные старички, и сказал:
– Со мной ты не знакома, но знаешь моего отца Варужана.
Значит, тот самый пробирочный сын.
– Отец говорил, что если с ним что-то случится, я должен найти тебя.
– Почему меня?
– Ты моя биологическая мать.
Кипяток я пролила мимо заварника. Мальчик протянул ДНК профиль, где во всех локусах стояло «возможно». Чтоб тебя, Варужан!
– Твой отец – мудак!
– Он предупреждал, что ты это скажешь.
Мы с Нандру вышли на террасу. Нервно постукивая по спинке плетеного кресла, он курил. Многое бы я отдала за затяжку!
– Ты подарила Варужану яйцеклетку и подписала отказ?
– Мне было 18. Думала, это для науки, а не чтобы тайно завести от меня ребенка!
– Ох уж эти студентки! Кому попало дают. Генетический материал.
– Обращусь в соцслужбу, пусть его пристроят.
– Теперь ты его единственная семья! – с укором воскликнул Нандру и подмигнул: – Как яйцеклетки раздавать, так да, а как ответственность за них взять, так нет?
– Не буду я с ним возиться!
– Ты же учительница? Должна любить детей.
– И люблю. В рабочее время. Тем более этот, – через стеклянную дверь я наблюдала за странным гостем, – и на нормального ребенка-то не похож.
– Зато похож на тебя.
Мальчик ждал нас, сидя на стуле неподвижно как скульптура. – Почему мама злится? – спросил он у Нандру. – У отца был избыток материала, а он выбрал ее. Это ведь честь?
– Засунул бы твой папа эту честь себе…
– Тише-тише! – Нандру меня приобнял. – Пусть пацан останется с нами?
– Я приехал забрать маму.
«Мама» больно ударило по ушам.
– Не зови меня так! Никуда я не еду!
– Так он тебя и описывал… – Мальчик продолжил совсем другим голосом. Голосом Варужана: – Красива, но труслива и невротична.
Я уже готова была доказать, что не настолько уж невротична, и решительно выставить наглого мальчишку вон, но Нандру резко побледнел и пошатнулся.
Он схватился за голову и упал на колени. В последнее время из-за болей он не мог спать, а мои таблетки не помогали. Он стойко держался, а сейчас просто взвыл.
– Аура, вызывай Нандру скорую, – скомандовала я голосовой помощнице.
– Номер его полиса?
– У него нет полиса.
– Без полиса подобной опции не предоставлено.
– Используй мой.
– Нет! – Нандру корчился на полу. – За мошенничество твой аннулируют. Я знал, на что шел!
Мальчик подошел к Нандру и, словно леденец, протянул ему наркотический пластырь.
– Поезжай с нами и получишь их сколько угодно. Мама мне нужна не для себя, а чтобы победить Nevoie.
Электромобиль проскальзывал под обручами сплетенных ветвей, мимо пасущихся коров и радужных бецирков.
Показались башни, и крепостная стена вцепилась в облака зубцами. Нандру восхищенно присвистнул.
Варужан как-то рассказывал легенду о своем предке-графе, первом хозяине замка. Был тот алхимиком, изрезал фундамент ходами и оборудовал там лабораторию, где выращивал гомункулов. Однажды в грозовую ночь выскочил из подземелья с перекошенным лицом белее извести и приказал лабораторию замуровать. Что приключилось с гомункулами, потомкам узнать не удалось.
На подвесном мосту нас приветствовала женщина с детскими руками и тугой косой. Она напоминала маленькую черную птичку.
– Бона, ты ли это? – Нандру раскрыл объятия, и я заметила на ее груди такую же, как у него, красную нашивку.
– Бесит меня этот ваш тайный орден, – шепнула ему на ухо.
– Какой же он тайный? Мы вон даже носим нашивки!
За ужином Нандру и птичка Бона, которая оказалась патоморфологом, обсуждали общих знакомых. Миахита так и не снял очков, сидел неподвижно, и его тарелка не пустела. – Мама, отца убил Комитет.
Еще и это! Вот бы снова оказаться дома, где знакомо и спокойно. Но! Я приехала за пластырями и за ответами.
Я водила по экрану пальцем, изучая отчет о вскрытии кошки.
Морфологические признаки укладываются в диагноз постинъекционной саркомы.
На снимках анапластической лимфомы узнала чип своей серии. Вот только тот принадлежал не кошке, а человеку. Листать файлы перестала – задрожали руки. Не может этого быть! Только не это!
Я забрала у Нандру сигарету, глубоко затянулась, выпустила длинную струю дыма и спросила: