– Так чип провоцирует опухоль?
– Это ведь рушит всю систему здравоохранения и страхования! – Нандру потер лоб. – «Онко-стоп» летит в трубу, а вместе с ней куча бабла! Триллионы! Они убрали Варужана, потому что не могли этого допустить?
– Не сам чип, а его миграция дает инфильтрат и не у всех, уточнил Миахита.
– Сколько тебе, умник? – не сдержалась я. – Небось уже целых тринадцать?
– Меньше, мама.
От звуков его механического голоса по спине пополз холодок.
Бона поднесла подсвечник к старинному портрету графа в полный рост. Хоть в замке не было проблем с электричеством, Бона предпочитала играть, будто мы очутились в прошлом. Нравился черной птичке мистический флер.
– Тайный вход тут, – сказал Миахита и поправил темные очки. В мерцании свечей ожило лицо графа-алхимика. Он мне подмигнул!
– Нандру спускаться не обязательно, – сказала Бона.
– Нет уж! У меня метастазы в башке, так что ваш секрет умрет со мной. И скоро.
Портрет отъехал, и мы зашли за бронированную дверь.
– Варужан размуровал вход в подземелье? Гомункулов нашли? – пошутила я.
– Увидишь, мама.
Варужан оборудовал собственную лабораторию – финансы и статус позволяли.
Миахита важно демонстрировал цифровой ПЦР Qant 3D с технологией суперточного выявления мутаций и реактивы. Малец корчил из себя доктора наук! Я постоянно ощущала на себе его взгляд за темными очками. Ну что же… У вундеркинда бенефис, и у меня на него билет в первом ряду.
Миахита распахнул дверь в темное помещение, и я вскрикнула: экспонатами на выставке расположились в несколько рядов голограммы опухолей. Разных цветов, формы, размера, типа… Все это напомнило мое домашнее панно из водорослей. Красиво и омерзительно!
– Они на чипе, – объяснил Миахита. – Позволяет подобрать препарат на модели, а не на человеке.
Я едва не коснулась карциномы, похожей на клубнику в глазури.
Зависшая в воздухе глиобластома была кобальтовой, с вкраплением зеленых микроглий, алые сосуды вились подарочной лентой. Под голограммой стояло имя Варужана.
– Кое-что я покажу только тебе, мама.
Миахита завел меня в тесную комнату, где за стеклом аквариума танцевали сияющие нити платиновой igrin.
– Как igrin выживает в глубине рифа? – спросил он, но по тону я догадалась, что ответ ему известен.
– Благодаря гипер-вирусу, который встроился в ее геном. Для фотосинтеза требуется ничтожно малое количество света. – Значит, вирус не убил ее, а сделал адаптивней?
– К чему клонишь? Варужан говорил, что использовал яд igrin. Был апоптоз?
– Нет. Препарат не разрушил опухоль, а вызвал опухоль у опухоли. Гиперопухоль пережала сосуды, мешая первой питаться, но клетки этой опухоли, созданной препаратом, вели себя почти как высокодифференцированные.
– В смысле? Они доброкачественные?
– И да и нет. Этот тип клетки науке неизвестен.
– Бред!
– Мы изобретем вакцину, чтобы спасти потомство. Но сам я не справлюсь, и мыши с котами больше не подходят. Нужен подопытный человек. Отец мертв. Осталась ты.
– Что?! Нет-нет!
– Я – живой пример того, что это работает, мама. Только я получал дозы препарата еще в искусственной утробе.
В детской руке мелькнул скальпель, полоснул по ладони, и кровь закапала на поддон.
– Смотри!
На глазах порез затягивался, превращаясь в розовую полоску.
Миахита снял очки, и сердце упало в бедра: на меня светили два платиновых глаза без зрачков.
– Я – починенный человек, мама. Теперь я хочу починить вас. Мне нужен тот, кому нечего терять. Потому что, скорее всего, подопытный погибнет.
Мой сын – мутант. ГМО! Выведенный без лицензии и вне закона гибрид. Что Варужан сделал с нашим сыном? Зачем?
Я представила, как безжалостные рестриктазы расщепляют ДНК эмбриона (нашего сына!), чтоб заменить нуклеотиды. Можно ли после всего этого считать его своим сыном?
Губы у него похожи на мои: аккуратное сердце. Вздернутый нос – достался от предков всем членам моей семьи. Темные завитки падают на высокий лоб, и у меня после химии волосы стали также виться. А голос… еще не окреп, но почти превратился в голос Варужана, сильный и гипнотичный.
А от кого эта неестественно гладкая кожа? Сияющие платиной нечеловеческие глаза? Способность видеть ночью и насыщаться солнечным светом? От кого передалось активное деление клеток, которое делает регенерацию феноменальной?
И можно ли его теперь называть человеком?
Прошло всего пару месяцев, как мы в замке, а Миахита уже превратился в юношу.
Каждый день Нандру состригал ему волосы, так быстро они отрастали. Каждую неделю ездил за новыми костюмами, так сильно Миахита раздавался в плечах.
– Он взрослеет на глазах, – волновался Нандру. – И постареет раньше?
– Посмотрим. Например, черепаха становится взрослой через 5 лет, а живет 200, – успокоила я.
Миахита для него стал заменой сына. Я все еще не могла глядеть на это создание с нежностью, но Нандру он казался лишь необычным подростком. Нандру восхищался его памятью, эрудицией, сенсорными способностями. Как опекун, старался при нем держаться, и только ночами, за дверью нашей спальни, стонал от боли.
Как-то раз я заглянула в приоткрытую комнату Миахита, чтобы узнать, как поживают наши зараженные мыши. Он неподвижно сидел на полу, окруженный десятками мониторов, каждый из которых транслировал что-то свое (клипы, фильмы, передачи, лекции). Внеземные глаза фосфорились. От безумной какофонии хотелось сбежать, и я закрыла уши. Вот как он, оказывается, обучался!
Бона однажды бросила вскользь, но обиженно и ревниво:
– Мы были вместе с Варужаном столько лет, а в матери он выбрал тебя. Почему?
– Я этого не просила.
– Вот именно! Тебе даже не пришлось просить. В отличие от меня.
Симптомов кроме слабости и одышки я у себя почти не замечала. Коварный враг эта Nevoie. Ее не чувствуешь, пока не становится поздно.
Мои опухоли теперь были воссозданы на чипе, и я воочию наблюдала, как, ощущая себя здоровой, гнию изнутри. Вот они, мои красавицы, все три голограммы: первичный очаг и отдаленные метастазы. Розовая, молочная и черная.
Мыши, которым вводились атипичные клетки, на прототип вакцины реагировали хуже, чем мы рассчитывали.
Эксперимент с гипер-опухолью поначалу шел по плану: обострение, изъязвление и распад без интоксикации. Чудеса! Но… чистыми подопытные жили недолго. Главная проблема: вакцина на основе ядовитого DFY8 отравляла весь организм. – Теперь понимаешь, почему я отказываюсь быть подопытной? – спросила я у Миахиты, когда мы нашли двадцать уже излеченных мышек неподвижными.
– Нет, мама. Ты все равно скоро умрешь.
– Лишних дней не бывает! Время ценно! И если уходить, то достойно.
– А что может быть достойнее, чем умереть ради того, чтобы спасти миллионы?
Хочу я найти вакцину, хочу спасти человечество! Но почему я должна жертвовать самым ценным? Ведь у нас может не получиться? А пока я чувствую себя нормально, могу работать и быть полезной. У меня есть Нандру, за которым надо ухаживать, и… – Миахита, а что если доставлять вакцину прямиком в атипичную клетку с помощью того же вируса, который встроен в геном igrin? Для людей и животных он безобиден. Можно ли его отсепарировать и перепрограммировать?
– Попробую, – он бледно улыбнулся. – Отец говорил, что ты можешь быть полезна не только в качестве лабораторной мыши.
Чуткий и любящий мальчик!
Зимние праздники в настоящем замке воспринимаются совсем иначе, чем в закрытом эко-бецирке. Потрескивают поленья в камине, гладят лица свечи, снег укутывает фатой донжон.
Игрушки на елку Нандру вешал неправильно: синее к синему, желтое к розовому. Он разве дальтоник и не видит цветовую дисгармонию? Колокольчик перекрыл ангела. Кто же вешает их так близко? Никакой симметрии. Мы с сыном кривились, вздыхали, но не проронили ни слова. Нандру был очень плох, и мы не хотели его расстраивать упреками.
Ночью я прокралась к елке, чтоб перевесить игрушки. Пол в зале скрипел: Миахита уже был там и снимал с нижней ветки не подходящий по цвету зеленый гриб.
В святую ночь Миахита строил игрушечную железную дорогу – свой первый в жизни подарок. Его восхищал и гудок, и дымящий локомотив. Впервые я видела, как этот вундеркинд хохочет. Видимо, одна часть этого мальчика мужала, умнела, а вторая так и застряла в детстве, которое у него по сути отобрали.
На крепостную стену мы вышли зажечь огни. Нандру долго смотрел в небо.
– Вы ученые, и все знаете, – сказал, – но, спорим, вы не в курсе, чем по-настоящему являются звезды?
– Это самосветящееся небесные тела… – начал Миахита.
– А вот и нет! Это души наших близких ходят по небу и оставляют следы.
Он лег и больше не поднялся.
Мое сердце снова билось в груди другого. И там же оно остановилось.
Когда мы накрыли труп Нандру простыней, я заметила, как из-под темных очков по щеке сына ползет слеза.
– Считается, что любовь все излечит и победит, но это ложь, мама. Умирает столько людей, которых любят, а меня никто не любит, но я жив.
– Нандру очень тебя любил.
– И я его тоже, – сказал Миахита. – Только его это не спасло. Вот теперь то я точно лишилась всего. И воспоминаний мало, чтобы за них зацепиться. Но если я могу хоть что-то сделать для других жен, отцов и детей, чтоб они не стояли разорванные в клочья над трупами близких… Если повлиять возможно…
– Я согласна стать лабораторной мышью.
Первый укол я пережила отлично: ничего не почувствовала. Зато ощутили мои опухоли, они съежились, и голограммы пошли рябью, даже потемнел цвет.
Спустя пару недель я наблюдала, как они сливаются и превращаются в одну гипер-опухоль с платиновым отливом.
Но и это не все: опухоль как будто реагировала не только на яд, но и на мой голос. Как живая отзывалась, меняла оттенок и форму. «Какая-то ты сегодня некрасивая!» – говорила я ей, – «Думала меня убить? Так я сделаю с тобой то же самое!». Наверное, я наблюдала за ней слишком долго, поэтому начала одушевлять. Порой мне казалось – опухоль шевелится. Во мне!