ПиТи – это аббревиатура от латинского слова Рro Тempore – временный. Люди научились создавать искусственную атмосферу на пригодных для жизни планетах, но срок годности у таких объектов был ограничен. Программа заселения, жизнедеятельности и эвакуации каждой ПиТи продумывалась до мелочей, и когда подходило время, поселенцев отправляли к новому дому на огромных космических лайнерах – Исходах. Их было несколько: сначала Первый, куда могли попасть люди с рейтингом пользы не менее 85 %, через пять-шесть лет – Второй, и так далее.
Рейтинг пользы – ключевой показатель любого жителя ПиТи. От него зависела профориентация, уровень жизни, возможность попасть в Первый Исход. Не то, чтобы следующие Исходы были хуже, но ближе к концу любая ПиТи становилась нестабильной. На Исход в семьях заводился отдельный счет. Устройство каждой ПиТи было настолько продуманным, что даже у людей с низким рейтингом к отбытию успевала накопиться необходимая сумма – пусть не на Первый Исход и не первым классом, но на тот, на который они могли рассчитывать.
Наша семья была образцовой, но с появлением Бубы ее рейтинг рухнул, и теперь мы с трудом дотягивали до Второго Исхода. У Бубы была какая-то генетическая аномалия – она странно выглядела, глупо улыбалась, а по уму едва ли была сообразительнее пятилетки. Такие люди не несли пользы и попросту не должны были рождаться на ПиТи. Генетические болезни выявлялись еще на стадии беременности, а дальше все решалось просто. Родители, конечно, могли не согласиться, но тогда приходилось мириться с понижением рейтинга всей семьи.
Настоящая мать Бубы была из тех, кто не согласился. Но когда Бубе – тогда ее еще звали по-другому – было пять лет, та умерла, а Бубу удочерили мои родители. Это все мама самая добрая, самая светлая. Даже в ущерб себе.
«Что с ней будет, если не мы?», – шептала мама, когда я удивился внешнему виду сестрички, – «Мы должны ей помочь».
После появления Бубы родителей понизили в должностях, а мы все переехали в другой дом. Мне тогда было четыре. Я хорошо помню ощущение от переезда: долго и муторно.
Муторно – вот с чем всегда ассоциировалась у меня Буба.
И вот мы с муторной Бубой должны были лететь вдвоем на самом необычном Исходе. Первый покинул ПиТи только два года назад, Второй должен был лететь через четыре. Какой же это – Первый с хвостиком или Второй с минусом? Мэрия снизила рейтинг пользы для входа, но у многих претендентов все равно не набиралась нужная сумма на исходовском счете. Понятно, что было что-то не так – то ли с системой Исходов, то ли с самой ПиТи. Но я сначала особо не переживал – улетим, и ладно.
Папа сказал, что билеты у нас будут самые простые, с маленькими номерами, но потом весело добавил, что зато еда и пирожные – наравне со всеми. И подмигнул Бубе, а та захлопала в ладоши. Буба обожала пожрать, и с годами приобретала форму прямоугольной коробки, в которой мама хранила всякие нитки. Поэтому мы и звали ее Бубой – Бубочка было созвучно с булочкой.
О том, что Исход случится раньше, объявили всего за месяц. Люди на ПиТи сразу будто сдурели. Хорошо, что еще до всей этой кутерьмы папа зачем-то продал наш электромобиль. Так, наверное, и удалось наскрести нужную сумму на билеты. Молодец, папа.
А перед началом сборов он сказал, что билетов у нас только два – для меня и для Бубы.
– Не переживай, – говорила мама, – вы полетите сейчас, потому что это надежнее. Освоитесь. А мы с папой – следующим Исходом. Так даже лучше – Дюка успеем похоронить, ему недолго осталось. А потом мы встретимся! Представляешь, какими вы уже будете взрослыми?..
– Только не Буба, – сказал я, одновременно подразумевая и то, что я не хочу с ней лететь, и то, что Буба взрослой точно не станет.
Мама уложила в наши чемоданы самую необходимую одежду, планшеты, флешки с документами и фотографиями. На новые ПиТи всю информацию нужно было перевозить строго на носителях. Еще мама сделала настоящий семейный фотоальбом. Распечатанные фотографии вошли в моду несколько лет назад и стоили ужасно дорого, потому что бумагу на ПиТи всегда экономили. Мама обернула альбом красивой бархатной обложкой и подписала: «Нашим дорогим деткам».
Деткам, блин.
Бубе она дала свои сережки-бабочки. Вообще-то их хотел попросить я – не чтобы носить, конечно, а чтобы спрятать в кошелек и доставать, когда будет грустно. То есть, всегда. В детстве я больше всего на свете любил забираться к маме на колени и смотреть, как в зеленых камешках на бабочкиных крыльях преломляется свет. Мама сама казалась мне таким камнем, куполом, в который можно было спрятаться от всех невзгод. Потом появилась Буба, и подобных мгновений стало все меньше. Я еще чувствовал мамин купол, но в нем уже было тесно вдвоем.
– Она же девочка, – сказала мама, видя мое недовольное лицо. Буба, конечно, обрадовалась, но сережки были ей ни к чему – она нервничала от непривычных предметов на себе и всегда капризничала.
Но, надевая ей сережки, мама приговаривала: «Бубочка и бабочка, бабочка и Бубочка», – и Буба улыбалась.
Потом мама напомнила, что я старший брат, и велела защищать Бубу. Я хотел было пошутить, что это несправедливо, потому что Буба выше меня на голову и шире в два раза, и что я не могу стать старшим братом своей старшей сестре, которая и не сестра мне вовсе. Но прощание было таким грустным, что все слова застряли у меня где-то в районе горла. Я последний раз обнял маму – она, как и в детстве, пахла летними цветами и теплым молоком. Папа долго жал мне руку – последний год мы общались, как мужчины, и особо не сюсюкались. Но потом крепко прижал к себе и прошептал в ухо слова, которые я предпочел не услышать. Мне не хотелось даже думать, что они могли значить.
Я погладил Дюка по холке и помахал родителям. Буба улыбнулась и сверкнула сережками-бабочками. Мы полетели.
Папа не сгущал краски – номера у нас оказались и правда крошечными. Грубо говоря, номер был один, с общим туалетом и душем, но разделенный надвое пластиковой перегородкой. Сам же Исход чем-то напоминал большой отель с ресторанами, тренажеркой, конференц-залами и прочим. Буба была в восторге – основные приемы пищи были по времени, но маленькие островки с закусками работали с утра до вечера. Она постоянно кружила вокруг прилавка со сладкими булочками, залитыми кремом.
У меня же было странное ощущение от Исхода. Он был похож на наспех сделанную обманку, вроде торта, который пекут для фотосессий. Красивый, но из самых дешевых продуктов. Есть можно, но лучше не рисковать. На некоторых дверях не было ручек, в залах – много пустых мест, словно мебель еще не успели поставить, а внутренняя обшивка кое-где отваливалась. Я поднял один такой кусок – видно было, что в нем не хватало болтов. Наш с Бубой номер и вовсе больше напоминал служебное помещение, грубо переделанное в жилое.
Все эти отсутствующие болты и ручки, так вовремя проданный папой электромобиль и его последние слова создавали странное ощущение тревоги в моей голове. Нет ничего надежнее Исхода, но мне казалось, что мы на волосок от пропасти.
Пока Буба целыми днями набивала живот углеводами, я изо всех сил пытался поймать свою детскую мечту – она же исполнилась, и я стал космическим путешественником, летящим к новому миру. Но все было не так: мама и папа, оставшиеся дома, Дюк, который должен был успеть умереть до Исхода, но не успел, наш с Бубой юный возраст и черный космос за тонкими стенами корабля, совсем не такой притягательный, каким он казался мне на ПиТи.
Чтобы не думать о плохом и том, что сказал мне папа, я погрузился в учебу – на Исходе были записи уроков, чтобы не нагонять программу по прибытию, а в свободное время читал и разглядывал семейный альбом. Вот мама смеется – у нее день рождения, на ней нарядное платье в горох и сережки-бабочки. Лампа подсвечивает камешек в левом ухе, и тот горит зеленым пламенем в маминых кудрях. Вот пятилетний я и Дюк, мы извалялись в грязи и похожи на косматых чудовищ. Вот папа смотрит на маму и улыбается. А вот Буба с белым бантом в волосах – очень серьезная, потому что боится фотоаппарата. Мне хотелось еще держать в руках мамины сережки, но Буба почти сразу сняла их с ушей и где-то прятала. Как и все маленькие дети, пусть даже четырнадцатилетние маленькие дети, она была ужасно вредной и жадной.
Но больше всего на Исходе меня бесило то, что Буба таскала булочки, или «бон-бон», как она их называла, в номер, чтобы жрать по ночам. У нее за плечами постоянно болтался маленький рюкзачок с мишкой. Буба набивала его бон-бонами до отвала и объедалась, пока все столовые были закрыты. От булок в номере воняло корицей, а все стены были в жирных отпечатках Бубиных пальцев. Я не знал, бывают ли на Исходах крысы, но даже если нет, то точно должны были завестись за те шесть месяцев, что нам предстояло лететь. Но все получилось по-другому.
Как-то раз, примерно через семь недель после отлета, я от делать нечего листал в кровати семейный альбом и пытался уснуть. Была уже ночь, вернее, то время, которое выделено на нее на Исходе. Наконец, я задремал, но почти сразу же меня растолкала нависшая над кроватью Буба.
– Что-то случилось, – сказала она, бестолково пуча глаза, Алексу надо посмотреть.
Мне не хотелось вставать из теплой постели, но от Бубы просто так не отвяжешься. Идиотка, наверняка придумала какую-то ерунду.
Прямо в пижаме я вышел в коридор. Электронная карта Исхода на стене подозрительно мигала красным цветом. При заселении нам давали подробный инструктаж, но я был в таком подавленном состоянии, что слушал его вполуха. Запомнил только, что на Исходе не может быть никаких ЧП, а если что и случится, то зазвучит сирена и голосовое сообщение, а персонал корабля проводит нас к эвакуационным шаттлам.
Буба тыкала в карту, я пытался проснуться. Вдруг верхнее освещение погасло и раздалась сирена, но без голоса и как будто очень далеко. И я впервые четко осознал, что Исход – это всего лишь огромное космическое корыто, набитое людьми. От этого почему-то захотелось свернуться в клубочек прямо здесь, в коридоре, и лечь спать. Без света даже хорошо. Ноги стали тяжелыми, а мысли – вязкими, как повидло.