В руках у меня по-прежнему был альбом.
– Бубка, – медленно сказал я, приклеившись к альбому взглядом, – сходи в номер. Возьми все самое необходимое. Сережки. Мамины.
– Что?
– Бабочки. Возьми бабочек.
– Ага, – кивнула Буба и вприпрыжку побежала в номер. Задание отвлекло её от страха.
Когда она вернулась, я по-прежнему смотрел на альбом.
– Взяла? – спросил я, разглядывая его бархатную обложку.
– Ага, – сказала она и показала мне рюкзак с мишкой.
Тут нас резко качнуло, и я сильно приложился головой об стену. Свет погас совсем, а со стороны прохода к основному корпусу корабля раздался грохот. Буба заорала и дернулась в противоположную сторону. Мне по-прежнему хотелось спать, но в голове вдруг зазвучал мамин голос: «Защищай ее. Ты – мужчина, а она – ребенок во взрослом теле». На секунду я даже почувствовал цветочный мамин аромат, но потом все стихло, и снова включилась подсветка пола.
Что-то случилось. Нужно двигаться к основному корпусу – все спасательные шаттлы там.
– Стой, дура! – закричал я. – Не туда!
Но Буба уже почти исчезла в темных коридорах. Я побежал за ней и вдруг понял, почему так хотелось спать – бежать было подозрительно легко, а дышать – сложно. Где-то произошла разгерметизация. Шлюзы, которые раньше были закрыты, теперь зияли черными проходами, и вслед за Бубой я преодолевал все новые и новые из них.
Я уже почти нагнал ее, когда нас снова тряхануло, а потом чья-та сильная рука буквально за шкирки потащила нас за собой.
– За мной! – кричал кто-то, а потом все закружилось, и мы влетели в светлое круглое пространство. В голове у меня взорвалась петарда и я закрыл глаза, разлетевшись огненными брызгами.
Я очнулся от того, что меня тошнило и словно расплющивало об пол.
– Ты дурак? – вопрошал кто-то вполголоса, но явно не у меня.
– А что их надо было бросить?
– Нет, надо было взять. Сколько у нас костюмов?
– Шесть.
– А нас пять. И этих двое. На девку вообще ни один костюм не налезет.
– И что, бросать их теперь там?
Я открыл глаза. Мы были в маленьком, гудящем на все лады шаттле – совсем не таком, как на презентационных видео. Шаттл явно двигался, поэтому меня и плющило по полу. В руках я по-прежнему сжимал альбом.
Рядом со мной сидела Буба и грызла карамельки.
– Что случилось? – спросил я у нее. Губы двигались с трудом, будто кто-то слепил их клеем, пока я был в отключке.
– У Бубы и Алекса новый Исход, – весело сказала она. Ее явно не тошнило.
– А со старым что?
– А старый – тю-тю! – Буба рассмеялась и протянула мне карамельку. Я автоматически положил ее в рот.
– Ну что, брат, оклемался? – ко мне подошел мужчина с рыжей бородой. Я узнал его голос – это он кричал: «За мной!», а потом спрашивал, нужно ли было бросать их – нас – «там».
– Что случилось? – повторил я.
– Беда, брат, беда. Накрылся Исход.
– Как это?
– А так это! – заорал другой мужик, неприятно белобрысый. Всего их было пять вместе с рыжим. Справа из открытого внутреннего шлюза виднелась панель управления шаттлом и черная пустота за стеклом. Мы действительно были не на Исходе. Исхода больше нет.
Когда папа продал электромобиль, то сказал, что ходить пешком полезнее. И рейтинг немного поднимется.
Мама распечатала нам фотографии. «Нашим дорогим деткам».
– Почему это произошло?
– Да потому, что сделали все из говна и палок! – снова заорал белобрысый, а Буба захохотала от слова «говно». – Исправный корабль невозможно сдать в эксплуатацию раньше срока!
Остальные мужчины молчали. Я не видел их лиц.
– Вы с кем были? – спросил у меня рыжий.
– Одни. Родители полетят следующим Исходом. На этот денег не хватило.
– Не будет других Исходов! – бросил белобрысый и пошел к панели управления.
– Как это?..
Папа сказал мне… Папа сказал…
– Нашей ПиТи пришла крышка, – ласково сказал рыжий и сел рядом. Буба протянула ему карамельку, – Спасибо… Сестра твоя?
Я кивнул, часто моргая, чтобы не заплакать.
– Спасла она вас. Дурная… До эвакуационных шаттлов вы бы не добрались. Дурные всегда всех спасают. Чуйка у них, как у животных.
– Вы вообще кто?
– Да техники мы. И шаттл это технический. На нем особо не полетаешь. Но ты не переживай, брат. Топлива у нас хватит до перевалочной станции. А там за нами и помощь прилетит.
– Прилетит?
– А куда они денутся?
Мы помолчали. Остальные техники тоже ушли в отсек управления, и мы сидели втроем – я, Буба и рыжий, и грызли карамельки из бездонных Бубиных карманов.
– Отец продал электромобиль за месяц до объявления об отправке Исхода, – наконец, сказал я. Голова гудела как пчелиный улей.
– Ходили слухи, – кивнул рыжий, – кто посмекалистей был, сразу понял, что к чему.
– А что с остальными пассажирами?
– Мы поймали сигнал от четырех шаттлов из тридцати, что были на борту. Они движутся в противоположном направлении. А нам придется приземлиться на ПиТи-С. Сигнал о помощи мы уже подали.
– Что такое ПиТи-С?
– Временная станция. Так называют маленькие объекты между полноценными ПиТи. На них нет атмосферы.
Папа сказал…
– Почему мама и папа так сделали? – даже не знаю, у кого я это спросил. Наверное, сам у себя, но ответить мне мог только рыжий.
– Потому, что вы их дети, – сказал он, – их продолжение. Все мы живем только с одной целью – продолжиться. Поэтому люди и не загнулись на Земле, а придумали все эти ПиТи, Исходы.
– А у вас есть дети?
– Нет, я сам себе продолжение.
– Когда Буба будет есть? – спросила Буба. Я поморщился.
– Пойдем, покажу тебе настоящую космическую еду, сказал рыжий.
«Прощай, сынок!..»
Меня тошнило весь полет, а при приземлении я снова отключился. Потом сквозь сонное марево я слышал, как Бубины зубы крошили карамель, а техники орали друг на друга. Шесть костюмов. Жирная идиотка. Контуженный. Давайте все сдохнем. Обрывки их фраз хороводом кружились в моей голове. Прощай, сынок. Должен защищать Бубу. А потом мы снова встретимся…
– Ты взяла мамины сережки?.. – спросил я в пустоту, потому что все ходили туда-сюда, а Буба грызла карамель и пахло цветами, молоком и немного – кровью.
– Эй, братишка! – потряс меня за плечо рыжий, который был уже почему-то в скафандре со шлемом в руках. Вот что они имели в виду под костюмами.
– Мы на месте? – спросил я.
– На месте, на месте. Послушай меня внимательно. Наш сигнал о бедствии приняли. Вас заберут…
– «Вас»?
– Вас. Ты пойми нас правильно. На станции есть рабочий космолет. Мы идем туда. Но нас – вместе с ней – семеро. Костюмов шесть. На нее он и вовсе не налезет, костюм. Вам не добраться до космолета, понимаешь? Помощь будет через 13 дней. Здесь на всех ни воздуха, ни еды не хватит. А на вас двоих – может. Сечешь?
Я не сек.
– Можем сдохнуть все, а можем попробовать выжить. Но по отдельности. Мы живем ради продолжения, помнишь? Чтобы все шло дальше. Только в этом есть смысл. Следи за девчонкой. В случае чего, один костюм у вас есть. Понимаешь, что это значит?
Я не понимал.
– Значит, кто-то его может надеть, – весело сказала Буба и похлопала меня по плечу.
– Молодчина, – улыбнулся рыжий. – ты много не ешь, ладно? И болтай поменьше.
– Почему?
– Ты же хочешь на новую ПиТи? Ну вот. Давай, братишка. Удачи вам. Не поминай лихом. Может, еще встретимся.
Буба беспечно помахала ему рукой.
– Когда за Бубой прилетит папа? – спросила она.
Окончательно я пришел в себя только на следующий день. Шаттл был маленьким – жилой отсек два на два, и еще меньше – отсек управления. У нас действительно был один скафандр, правда, не знаю, зачем, вода в бойлере и совсем немного еды. Как растянуть ее на две недели, учитывая, что Буба могла сожрать все за один присест, я не представлял. Но мне даже немного нравилось ощущать себя взрослым – исследовать шаттл, проверять запасы, что-то планировать, давать Бубе указания, хоть они все и сводились к «сиди на месте».
Мы перекусили и сели перед панелью управления. За стеклом виднелся каменистый валун, а за ним – черная гладь космоса. При мысли, что мы здесь совсем одни, у меня начали потеть ладошки. Чтобы успокоиться, я потянулся за альбомом. Как же хорошо, что я взял его с собой! Кажется, я понял, о чем говорил рыжий. Мама и папа продолжатся в этих фотографиях и навсегда останутся живыми – с Дюком и платьем в горох. И…
– Дай мамины сережки, – попросил я Бубу.
– Они на Исходе, – беспечно отмахнулась она.
В зеленых камешках преломляется свет. Мама пахнет цветами и молоком.
– Я же сказал тебе взять самое необходимое…
– Буба взяла. В рюкзаке бо…
– Я велел тебе взять сережки! – взорвался я. Буба притихла.
– Но они неудобные, – пролепетала она и закрыла лицо руками. Она всегда так делала, когда косячила – ей казалось, что если она спрячется, то ее не накажут.
Мама говорила, что из-за болезни Буба не умеет сопереживать и даже не любит нас в том смысле, который мы привыкли вкладывать в это слово. И что это не должно мешать нам любить ее. «Мы же, например, не знаем», – говорила она, – «любит ли нас Дюк или нет».
Но когда я болел, Дюк всегда приходил ко мне и утыкался головой в колени. И радостно лаял, когда я возвращался из школы. И смешно просил прощения у мамы, когда умыкал что-то со стола. Но Бубе было плевать на чужие болезни, и она никогда не просила прощения ни за съеденную еду, хотя могла легко сожрать в два раза больше Дюка, ни за сломанные вещи.
Теперь ей было плевать на главное мамино сокровище, а значит, и на маму, которая пожертвовала ради нее всем.
– Ты хоть понимаешь, что ты наделала? – орал я и уже не мог остановиться. – Альбом и сережки – это все, что от них осталось! Папа не приедет за нами, он сказал нам «прощай!». Он сделал все, чтобы купить нам билеты! Они погибнут, погибнут! Вместо тебя могла полететь мама! Папа! Даже от Дюка было бы больше пользы!