Новая фантастика 2024. Антология № 8 — страница 39 из 61

– И вот прибегает ко мне брат Жан, как в седалище укушенный! – тараторил чуть не захлебываясь отец келарь. – И говорит: свинья сожрала приплод! Ох, меня сразу пот прошиб! Бегу, значит, к свинарнику, а там – страх! Мы светильниками на эту Иезавель светим, а она доедает предпоследнего поросёнка.

– Kyrie eleison, – не удержался от восклицания аббат.

– Да-да, отче. Страх, да и только! Мы эту негодяйку – простите меня, мы её после Адвента заколем! – пообещал келарь. – Кормить братию подобным мясом… – скорбно произнес настоятель. Келарь взглянул на него исподлобья.

– Так другого-то и нет, – он вздохнул. – Я так уповал на этот приплод! Придётся монастырю святого Бернарда отсыпать двадцать денье за их хряка. – По его тону было понятно, какое это огорчительное событие.

– Это всё? – аббат нетерпеливо посмотрел на келаря. Я весьма огорчен подобным исходом, но разве это не в природе самих свиней, быть излишне жестокими? Можете идти. – Тут такое дело, – келарь перехватил корзинку левой рукой, а правой снял с неё шерстяную тряпицу. – Один-то выжил.

Аббат привстал и заглянул в корзину: там, на подложке из сена, смиренно дрожал крохотный поросёнок. Умные глазки зверя печально моргали. Аббата поразило, каким пригожим оказался поросенок: кожа его, нежно розовая, напоминала клубнику со сливками, а белый пушок выглядел, словно серебристый иней в морозное утро. Пятачок и ушки поросёнка по цвету походили на ранние яблоки.

– Славный, – умилился аббат, что ободрило келаря.

– Ещё какой! Я его тут оставлю?

– Что значит «тут»?

– Преподобный отец, только не серчайте, – начал вкрадчивым голосом келарь; чтобы поросёнок не дрожал, он вновь накрыл его тряпицей. – У вас теплее всего! А он, боюсь, в холоде недолго протянет. Пусть полежит у огня, а я вам дровишек сейчас ещё принесу… Вернее, не я принесу, но не важно… А с утра, когда брат Гийом проснётся, мы его и заколем. – Как это? – почтенный аббат широко раскрыл голубые глаза. – Зачем его на одну ночь сберегать, чтобы дальше отправить в котёл!

– А как иначе, отче? – вздохнул келарь. – Мамка кормить не сможет, да и кто с ним возиться, с такой козявочкой, будет? А мы его запечём, да под медовой корочкой, и вам кушать подадим.

– Не надо! – настоятель был близок к тому, чтобы взорваться. – Унеси этого несчастного! Что за фантазия – пронести свинью в стены обители?!

– Так помрёт же, – канючил келарь. – Пусть до утра здесь побудет, погреется, прошу вас, отец мой…

Неизвестно, как долго могла продлиться эта безобразная сцена, если бы не случилось первое чудо, связанное с этим поросенком. Внезапно по келье пронёсся холодный ветерок, который заставил свечи затрепетать и – неслыханное дело! перевернул страницу труда Фомы Кемпийского. Аббат и келарь следили за всем с раскрытыми ртами; затем они посмотрели друг на друга и устыдились: один – своей напористости, а другой – жестокосердия.

– Хорошо, оставь его там, – аббат кивнул на место рядом с дровами.

– Благодарю, отец мой, – низко поклонился келарь и вприпрыжку подбежал к камину.

Корзинка осталась лежать на полу; толстяк отец Реми, кланяясь, вышел из кельи настоятеля. Примерно через десять минут молодой конверз брат Леон принёс запас дров. После его ухода аббат вновь постарался погрузиться в чтение. Глаза были уже не те, но он упрямо отказывался от ношения очков. Можно ли считать знание, полученное сквозь толщу линз, истинным? А вдруг, искажённое и покорёженное, оно проникнет не в сердце, а, скажем, в печень – орган, ответственный за похоть? И пусть отцу Мартину, всю жизнь прожившему в чистоте, вряд ли грозило запятнать себя на старости лет, но рисковать он не хотел. Глаза напрягались, буквы сливались иногда в одно смутное пятно, но тем отраднее было вновь разбивать их и нанизывать в слова. Поленья в камине потрескивали, свечи таяли, наполняя воздух теплым восковым духом. Мир воцарялся в душе аббата Мартина.

Но вдруг он услышал повизгивание, тонкое и горестное, которое вызвало в душе печаль и беспокойство. Так плакал брошенный поросёнок, не требовательно, но настойчиво. Аббат прервался, нерешительно посмотрел на корзину, прикусил фалангу указательного пальца и нахмурился. Разумнее всего было повернуться к книге и постараться не замечать тихого плача, но старый настоятель почему-то вспомнил детство. Вот ему лет пять, старший брат Жеан – сорванец десяти лет – оседлал их свиноматку Манон. Свинья визжит, старается скинуть со спины непрошенного ездока, а маленький Гийом (так звали до пострига отца Мартина) заливается смехом. Внезапно аббат осознал, что глаза его мокры от слёз. Жеан и родители умерли от чумы, а его забрали монахи обители святой Агаты. Острая тоска пронзила душу аббата, он неуклюже поднялся и направился к корзинке.

Поросёнок был такой крохотный – размером в две ладони; он доверчиво приник к аббату, когда тот его поднял. Остаток ночи они провели за чтением «О подражании Христу». Поросенок лежал на коленях аббата очень смирно и, казалось, вслушивался в его бормочущую латынь. Настоятель одной рукой придерживал юного свина, другой сжимал линейку и водил ею по строчкам. И эта ночь была такой спокойной, такой нежной, что сердце старого монаха впервые за долгие годы отогрелось. Только однажды аббат прервал чтение, чтобы сходить к утрене. Поросенок вернулся в корзинку, чему он был не особо рад.

Когда настоятель вернулся, то обнаружил, что его маленький друг не спит, а будто дожидается его. Аббат вновь взял поросёнка на руки и чтение продолжилось.

* * *

А утром, после мессы, отец-келарь к своему великому огорчению узнал, что аббат запретил трогать поросёнка, и даже больше – к утрене взял его под свою защиту.

– Ну ничего, – говорил келарь позже с поваром, братом Гийомом. – Вот подрастёт на аббатских харчах, и мы его заколем. Может, по весне, после Великого поста. Так даже лучше, жирок нагуляет, мяском обрастёт, – мечтательно протянул отец Реми.

Повар скептически хмыкнул: не такой человек настоятель, чтобы, взяв кого бы то ни было под защиту, впоследствии отдать его на съедение. Но Гийом, как человек скрытный, мыслей своих не озвучил.

Отец Мартин вскормил своего воспитанника коровьим молоком – сначала из рожка, а потом, когда поросёнок окреп, стал наливать молоко в миску, загущая его накрошенным хлебом. Что это был за зверь! Умный поросенок каждый вечер преданно сидел подле ног аббата и слушал, как тот зачитывал Писание или труды наиболее почитаемых им богословов. А деликатность и чистоплотность этого сына свиньи превосходила все возможные добродетели. Поросёнок быстро научился делать свои дела в отхожем месте и с удовольствием плескался в ванночке, которую ему готовили по приказанию настоятеля раз в неделю.

Что до его преступной матери, то она чудом избежала суда, но – ввиду крайней бедности монастыря святой Агаты – на капитуле было принято решение оставить грешницу до декабря. И пока полуторамесячный Пьер ле Кошон (так назвал его аббат) рылся пятачком в ведёрке с золой, его грузную мать казнили двое конверзов. Визг несчастной донесся и до кельи аббата; поросёнок в тревоге вскинул мордочку, но затем вновь опустил её в золу.

Когда аббат вернулся из трапезной, – а монах нёс за ним угощение для Пьера, – они оба застыли в глубоком потрясении. На полу возле камина темными неровными буквами было написано «In pricipio erat verbum», а рядом стоял задумчивый поросёнок с перепачканным пятачком. Монах с криком уронил миску, и осколки вместе с молоком разлетелись вокруг. Аббат подошёл к Пьеру и, сев на корточки, отчего хрустнули его немолодые колени, спросил:

– Это ты написал?

Несчастный монах упал в обморок после того, как поросёнок согласно закивал головой. Так выяснилось, что Пьер ле Кошон умел понимать речь.

* * *

Аббат дрался за своего воспитанника, аки лев: кто-то из монахов проговорился, и о чудо-поросёнке стало известно за пределами монастырских стен. Глава ордена бенедиктинцев в Париже лично явился в обитель св. Агаты вместе со своими викариями, чтобы разобраться, в чём же дело. Они были глубоко поражены умом Пьера ле Кошона и, подкрепляясь сытными пирогами из его матери, долго решали, что же с ним делать. Но заслуги аббата Мартина и его горячее убеждение, что перед ними не происки Сатаны, а настоящее чудо Господне, постепенно одержали верх над предубеждениями высоких гостей.

– Вы же понимаете, отец Мартин, – сказал глава бенедиктинцев, хмуря густые черные брови, – что это животное ни в коем случае не должно быть допущено в церковь и к таинствам? Пусть на нём нет первородного греха, но не за скотов наш Спаситель принял мучительную казнь.

– Безусловно, отец мой, – смиренно отвечал настоятель.

Пьеру ле Кошону было разрешено оставаться в монастырских стенах, но к мессе или причастию он допущен не был. Отец-келарь, которому пришлось поставить крест на мечтах о колбасе из умного поросёнка, только досадливо поморщился.

* * *

Между тем Пьер ле Кошон продолжал демонстрировать чудеса. Когда ему исполнилось чуть больше полугода, он научился говорить. Голос, правда, у него оказался резок и немного визглив, но дикция отличалась удивительной, почти человеческой четкостью. Обретя речь, он, словно Адам, вкусивший запретный плод, устыдился своей наготы; и по распоряжению настоятеля ему пошили послушническое одеяние. Следующим необычным деянием молодого свина стало прямохождение. Когда он поднялся на задние лапы и сделал пару неуверенных шагов, аббат Мартин даже в ладоши захлопал от удовольствия.

К следующей осени брат Пьер, одетый в серый послушнический хабит, уверенно передвигался по монастырю, выполнял несложную работу и, что самое главное, со страстью предавался учению. Похрустывая желудями, которые специально для него велел собрать аббат, молодой Пьер одну за другой проглатывал тяжелые пергаментные книги, что хранились в сокровищнице монастыря. Настоятель лично руководил его учением; он же научил своего протеже писать, не пользуясь пятачком и золой. Вместо этого Пьер писал, придерживая зубами перо, и делал это довольно резво; лишь в конце ему трудно было присыпать написанное песком, но тут на помощь всегда приходил умиляющийся аббат.