Новая фантастика 2024. Антология № 8 — страница 46 из 61

Я не верю в удачные совпадения. Скорее всего, Капуста много дней приходил «на фундаменты» и ждал подходящую жертву. Он набросился на старика, придушил до потери сознания, а потом сделал с ним всё то, что обычно творил с животными. В конце он выпотрошил бумажник, чтобы милиция решила, будто это ограбление.

Капуста сделал всё быстро. К пятнадцати годам он стал сильный, как бык, но такой же тупой, поэтому оставил улики. Через неделю его арестовали.

Меня ужаснуло даже не убийство как таковое, а его вопиющая бессмысленность. Капусте не нужны были деньги. Мать и так обеспечивала его всем. Когда его забрала милиция, оказалось, он не потратил ни рубля из того, что взял. Капуста не знал жертву и не выслеживал её заранее. Мой толстый одноклассник совершил акт немотивированного зла, просто потому что мог, и вернулся домой есть суп. Убийство человека далось ему не сложнее, чем издевательства над майскими жуками.

Ходили разные дурацкие слухи, почему Капуста это сделал. Одни говорили, ему нужны были деньги на наркотики. Другие болтали, якобы, он стал психом, потому что его совратили в детстве. Кто-то считал, что мать плохо с ним обращалась, кто-то, наоборот, что в семье его распустили.

Мне казалось, я один всё понимал. Капуста убил, потому что родился злым, испорченным, гадким человеком. Он сделал это именно сейчас, потому что наконец стал достаточно силён, чтобы мучить не только животных, но и людей. Он выбрал пустырь, потому что там тихо, и пожилого врача, потому что со стариком справиться легче.

Я так и сказал следаку. Милиция говорила со мной, ведь я считался единственным приятелем Капусты. Меня спросили, не обижал ли кто-то Славика в классе. Я рассмеялся. Это Капуста травил нас всех, держал в страхе учителей, тиранил родную мать. Никто, кроме него, не был виноват, что он стал таким. Я пересказал всю его бесславную биографию, не забыв ни про первую встречу в раздевалке, ни про черепаху. Следак сначала писал, потом отложил ручку и просто слушал.

На выпускном из девятого Капусты, конечно, не было. Его признали вменяемым и судили. Официальной версией обвинения остался грабеж. Я из-за этого здорово разозлился на следака, но ничего не смог поделать. Капусте, по малолетству и благодаря слезам матери, дали срок меньше, чем он заслуживал. А школа, наконец, вздохнула спокойно.

* * *

Капуста вышел из колонии, когда мы все уже были взрослыми. Я не пытался связаться с ним и даже боялся, что мы случайно столкнёмся в городе. Иногда мне чудился его пристальный взгляд в затылок и чавканье за спиной. Он несколько раз хотел встретиться со мной и даже раздобыл мой новый номер. Меня это испугало до чёртиков. Капуста, будто говорил со старым другом, предложил мне собраться вместе и выпить пива. Я отбрехался, что болен и занят.

Какая-то часть меня хотела бы его увидеть. Неразрешенный вопрос бессмысленного зла по-прежнему меня мучил. Я хотел бы спросить Капусту, зачем он убил человека. Мне казалось, получив ответ, даже самый дурацкий, я успокоюсь. Но от мысли, что он меня помнит и, единственного из всего класса, хочет видеть, меня начинало трясти.

На юбилей выпуска мы, конечно, Капусту не позвали. Мы вообще предпочитали делать вид, что он с нами не учился.

Нас собралось совсем мало: Серёга устраивал бизнес в Москве, Маринка родила второго и проводила ночи у кроватки грудничка, Вадик, самый умный из класса, перебрался в Германию. У других тоже заботы: у кого сверхурочные в фирме, у кого собрание в школе.

– Мы прямо как Пушкин и его друзья-лицеисты, – пошутил Петька Брыков. – Те тоже никак не могли собраться вместе.

Среди бывших одноклассников я чувствовал себя чужим и несчастным, поэтому стремительно вливал в себя коктейли. Пока они хвастались бизнесами и отпусками в Турции, я молчал. Вскоре после школы я ввязался в пьяную драку в баре, получил условный срок за превышение самообороны и вылетел из института. В общем, по меркам моих школьных приятелей, сломал себе жизнь. Но хуже всего мне было от того, что супруги Брыковы, Петя и Анютка, пришли вместе.

От алкоголя меня мгновенно развезло, я стал говорить невпопад и придираться к словам. Анюта вывела меня на крылечко, объяснила, что я веду себя некуртуазно и порчу всем веселье, и пригрозила вызвать для меня такси, если не прекращу.

– Ты слышала? Светочка спросила, был ли я в авторитете на зоне, – я сел прямо на мокрое крыльцо. – Тупая курица. У меня условный срок! За самооборону! Почему они смотрят на меня, как на какого-нибудь зэка?

Анюта мягко положила мне руку на плечо.

– Уймись, Антон. Никто здесь на тебя не смотрит косо. Это ты выдумал, что тебе не рады. Сидишь в углу и дуешься. – Может, я сижу в углу, потому что не хочу толкаться рядом с твоим муженьком? – я криво улыбнулся. – Брыков? Серьёзно? Ты бы ещё за обезьяну замуж вышла.

Я знал, что Петька не ставит её ни в грош и, не стыдясь, изменяет с секретаршей. Изменяет моей Анюте! Баран, ничтожество! Разве он способен оценить, какое сокровище ему досталось? – Нет, я всё понимаю, Брыков – мужик богатый. Отель пять звёзд, всё включено! Ноготки, солярий!

Анюта посмотрела на меня с презрением. Я подумал, что сейчас получу пощёчину, но она просто достала сигареты и закурила. – Ты сейчас говоришь, как мерзавец, Антон.

– Мне просто интересно, это правда того стоило? Он же спит со всеми подряд! Тебе как, нормально?

– Петька – хороший мужик. Он оплатил операцию маме и институт Севке. Так что да, мне – нормально. Станет нам ненормально – разбежимся. Взрослые люди.

Огонёк сигареты освещал Анютино лицо, такое же одухотворенно-красивое, как раньше. Я вспомнил, что несколько лет назад её мать перенесла онкологию, а брат завалил экзамены. Меня тогда не было рядом… А Петька, значит, был. Я почувствовал такой жгучий стыд, что меня даже затошнило. – Поезжай домой, Антош, – Анюта неожиданно погладила меня по голове, как маленького. – Поспи. Я тебе потом позвоню.

Я не вернулся в кафе и не пошел домой, а стал мотаться по улицам, мучась злостью и чувством вины. Осень стояла совсем не «болдинская». Шумели дожди, смывая с улиц и парков все цвета октября, как художник убирает с холста излишки краски. Золотые и багряные листья превратились в безобразную бурую кашу под ногами, деревья стояли голые и оттого жалкие. Прохожие на улицах теперь одевались в чёрное и серое, исчезли легкомысленные летние сарафаны и плетеные шляпки, их заменили скучные дождевики и чопорные зонты. Даже весёлые, неформальные, бесцеремонные причёски молодёжи скрылись под капюшонами.

Я снова вернулся мыслями к Капусте. Я ни на миг не верил, что он исправился. Настоящее зло не похоже на трагических антигероев из сопливых мыльных драм. В зле нет ничего красивого. Зло – это жестокий мальчишка, который обрывает бабочкам крылья и разрубает кротов лопатой. Говорят, серийные убийцы повторяют со своими жертвами всё то, что делали с животными в детстве. Мне часто снились кошмары, в которых Капуста давит крышкой парты, сажает в банку и колет длинным острым шилом крохотных людишек. Иногда я видел в роли майского жука и себя самого.

Но, кроме ужаса, я чувствовал жгучий интерес к Капусте. В нём была загадка. Я не понимал, почему истинное, черное зло выбрало своим сосудом жирного кудрявого мальчишку, который любил щипаться и плеваться жеваной бумагой.

В ту ночь, пьяный, отвергнутый и несчастный, я наконец решился приподнять завесу тайны.

* * *

Капуста сразу открыл мне дверь, будто ждал. Он ещё больше растолстел и стал похож на гигантский крейсер. Жирное лицо, жирные белые руки. Бессмысленные щёлочки глаз. Увидев меня, он противно засмеялся.

– Привет, Антон! Тоша! Привет-приветик! – сказал он, как в старые добрые времена, когда мы вместе ходили к психологу.

Капуста по-прежнему жил в материнской квартире. Он проводил меня на кухню, поставил на стол бутылку дорогого коньяка и тяжело рухнул в кресло. Мы немного выпили, закусили колбасной нарезкой. Я заметил, что стены и холодильник до сих пор украшены рисунками с героями «Волшебника Изумрудного города». Рот Элли расплывался уродливой кровавой кляксой. Страшила был заштрихован неровно и, похоже, на нём не раз ломался карандаш. Глаза льва были не нарисованы, а проковыряны в бумаге. Я старался не смотреть на рисунки. Особенно меня почему-то пугал лев. Мне казалось, из дырочек-глаз за мной следит кто-то недобрый.

Поначалу мы говорили о всякой чепухе, но, когда время перевалило за полночь, разговор, наконец, свернул в нужное русло. Капуста к тому времени безобразно напился, а я и так давно был тёпленький.

– Это всё из-за зелёного стёклышка, – пожаловался наш школьный палач и живодёр. – Я ведь не плохой человек. Они меня обманули.

Капуста достал из кармана тот самый осколок, который не раз показывал мне в детстве. Острые грани блестели в свете лампочки.

– Я нашёл его, когда играл на пустыре. Они стали приходить, если я в него смотрел. Сначала ничего не говорили, только играли со мной немножко. Показали, как весело могут танцевать жучки, если привязать их на ниточку.

Меня уже вело от коньяка, усталости и духоты. Следить за сбивчивым рассказом было трудно. Огромные губы Капусты вдруг затряслись.

– Они обманщики, понимаешь? – сказал он тихо и жалобно. Они притворились, что пришли из Изумрудного города, потому что я тогда любил эту сказку. Я был маленький, я не заметил, что они совсем другие. Элли старая и синяя – разве так бывает? В Страшиле черви кишат. У Трусливого Льва вечно отваливалась башка. Это же ненормально, когда голова отваливается.

– А кто они тогда такие? – у меня заплетался язык. – Демоны? Призраки?

– Откуда я знаю? – голос Капусты приобрел плаксивые интонации. – Но это они во всём виноваты. Они меня научили, что весело – это если больно. А то я бы сам никогда!

– Ты их слушал. Кровь на тебе.

– Тебе легко говорить! Зло ведь наполняет, словно газ какой-то. Хватит самой маленькой трещинки в душе, и всё, оно тебя пожирает. А сейчас уже поздно.