следние лет триста, перестала быть великой державой.
Кроме того, что немаловажно, американцы искренне полагали весь этот «бандитский капитализм» необходимым этапом, через который надо пройти, и все будет хорошо — ведь в США тоже было нечто подобное в период 1920–1930-х годов, когда в крупных американских городах бушевали гангстерские войны. В случае с Россией никакого «хорошо» не получилось. Москва, Петербург, Урал — не Чикаго, Нью-Йорк, Техас и Алабама. У нас если начинают стрелять, то этому не видно ни конца ни края. В так называемых криминально-экономических войнах погрязло все, включая политику, как на местном, так и на всероссийском уровнях.
Зайдите на любое действующее кладбище в любом из крупных городов России, пройдитесь по тихим аллеям, посмотрите на надгробья. Вы увидите памятники беспределу 1990-х — исполинские монументы и надгробные плиты, под которыми лежат совсем молодые люди, родившиеся, как правило, в 1960-е — 1970-е годы и ушедшие из жизни, не достигнув даже тридцатилетия. Поколение понесло невосполнимые утраты — многие его представители, вместо того чтобы жить, трудиться и развивать страну, занимались истреблением себе подобных. Зачастую это были активные, энергичные молодые люди, способные реализовать себя и многого добиться в самых разных сферах жизни. Но они выбрали криминальный путь — и теперь смотрят на нас с величественных памятников. Это все, что от них осталось.
Американцев, повторюсь, это вполне устраивало. Наверное, многие вспомнят, что тогда же на российские телеэкраны валом хлынул голливудский продукт. Причем больше всего были представлены фильмы определенного содержания, воспевающие мафию и банды, занимавшиеся контролем над экономикой, — словом, всевозможные гангстерские киносаги. Шли они в самое удобное для просмотра время, им отдавали, как говорят на телевидении, прайм-тайм. Тем самым населению, и в первую очередь, разумеется, молодежи, внушали: то, что происходит сейчас в России, абсолютно нормально, через это в разное время в том или ином виде прошел весь мир, это неизбежный этап на пути к достойной «красивой» жизни. Американские актеры и режиссеры учили россиян, что только так и надо действовать, если они хотят в конце концов жить так же хорошо, как теперь живут граждане США. «Правильным путем идете!» — вещали голоса из-за океана ограбленным и запуганным бесконечными криминальными «разборками» и «стрелками» россиянам.
Еще один принципиальный совет, который американцы адресовали действующим российским властям, — раздать суверенитета столько, сколько субъекты Федерации смогут унести. Именно тогда впервые в новейшей истории возник так называемый «фактор Чечни». Казалось бы, автономному национальному образованию дали достаточно суверенитета, но ему хочется все больше и больше, наслаиваются всевозможные идейные мотивы, появляются «борцы за свободу», очень быстро превращающиеся в откровенных экстремистов и террористов, начинается насилие и так далее — а государство совершенно не знает, что с этим делать. В ситуации вокруг Чечни все это проявилось особенно ярко и выпукло.
В результате было принято решение вернуть Чеченскую Республику в конституционное русло силовым путем. Казалось бы, если у российской власти такие замечательные отношения с Западом, можно рассчитывать на поддержку друзей оттуда. Но происходит все наоборот — Запад занял крайне непримиримую позицию по отношению к действиям России в Чечне.
Думаю, сегодня все не раз слышали в радио- и теленовостях такое определение, как «умеренная оппозиция». Этим термином американцы характеризуют запрещенные в России террористические организации — ИГИЛ, «Джебхат ан-Нусра» и прочие. А впервые он прозвучал в 1994 году применительно к чеченским боевикам. Боже упаси, никто на Западе не называл их боевиками, бандитами, террористами, сепаратистами и тому подобными жесткими прозвищами. Запад ввел для них другое определение — «повстанцы» (по-английски — rebels). Рассказы о них переполняли эфир американских и британских телепередач, ими начинались и заканчивались новости и репортажи.
Таким образом, шло массированное давление на Россию по всем направлениям. Тем более что сложилась определенная категория людей, которых в 1930-е называли «пятой колонной», в XXI веке стали именовать «либералами», а в 1990-е величали «западниками». Они совершенно искренне считали, что Россия — отсталая, забитая, дикая страна, единственная возможность для которой выбраться из своего жалкого состояния — влиться в лоно западной цивилизации, и чем скорее, тем лучше. При этом, разумеется, надо перенимать западные ценности и учиться премудростям западной демократии. Конечно, для этих деятелей и мыслителей Джохар Дудаев, Шамиль Басаев, Мовлади Удугов, Хаттаб и прочие вожаки и полевые командиры «независимой Ичкерии» стали национальными героями чеченского народа, борцами за настоящую свободу и независимость.
Сегодняшнему молодому человеку сложно представить, что в самом центре столицы, у здания Государственной Думы собирались пикетчики с требованиями «остановить русских убийц, истребляющих несчастных свободолюбивых повстанцев». Я вовсе не утрирую — в Москве было два места, где собирались противники контртеррористической операции на Северном Кавказе: у памятника Пушкину и перед Государственной Думой. Раза три в неделю прохожие могли наблюдать их сборища и слышать лозунги.
Государство столкнулось с неразрешимой на тот момент задачей. Нужно было каким-то образом объяснить населению, что вообще происходит и как так вышло, что российская власть следует в фарватере западных представлений о демократии, министр западных дел Козырев — откровенный западник, но при этом почему-то Запад поливает Россию самыми отборными ругательствами и требует оставить Чечню в покое. Плюс ко всему западные телеканалы в своих репортажах из России показывали не брифинги Министерства обороны с рассказами о ходе операции по восстановлению конституционного порядка на Северном Кавказе, а митинги протеста против ее проведения. На этих митингах может присутствовать всего пять-десять человек с плакатами «Руки прочь от Чечни!», но они вызывают у западных журналистов гораздо больше интереса, чем рассуждения высокопоставленных российских военных и политических деятелей. Плакаты, кстати, всегда были на двух языках — на русском и на английском, чтобы у журналистов из стран победившей демократии не возникало проблем с переводом.
Верится с трудом — но, к сожалению, все было именно так. Западные СМИ, тиражируя данные картинки, с сожалением констатировали, что Российская Федерация, несмотря на декларируемое ее правителями стремление присоединиться к цивилизованному миру, все еще не может до конца изжить тоталитарное варварство и теперь подвергает кровавому геноциду несчастных мирных жителей Чечни, которые вынуждены были взяться за оружие, чтобы защитить свою землю, свои дома, свои семьи. То, что Чечня к тому времени стала опорной базой международного терроризма, то, что среди чеченских полевых командиров было немало выходцев из арабских стран, никого в принципе не волновало и не интересовало — западные телеканалы подавали новости с Северного Кавказа под совершенно определенным углом зрения.
В какой-то момент эта непрекращающаяся информационная атака принесла свои плоды. Ее влияние на население страны выразилось в одержимости общества абсолютным, стопроцентным пацифизмом. Доходило до смешного — помню, как я на занятиях в институте процитировал стихи Лермонтова о боях с чеченцами во время Кавказской войны XIX века и тут же удостоился клейма «шовиниста». Причем эти слова прозвучали не из уст однокурсников, что можно было бы объяснить юношеским максимализмом и незрелостью, нет. Меня так назвал… преподаватель! Он пояснил, что идет война на уничтожение, разворачивается трагедия истребления свободолюбивого чеченского народа, которую необходимо как можно скорее прекратить, и любое упоминание о том, что русские когда-то воевали на Кавказе, лишь обостряет ситуацию и сеет межнациональную рознь. Вот так Лермонтов оказался певцом великорусского шовинизма, творчество которого наносит вред российской молодежи 1990-х годов.
С такими настроениями не приходилось удивляться тому обстоятельству, что знаменитые Хасавюртовские соглашения 1996 года были восприняты обществом с огромным энтузиазмом. Люди оказались настолько накачаны пропагандой западных и особенно американских ценностей, что даже не заметили, какую пощечину национальному самолюбию России нанесли эти соглашения. Речь даже не о том, что государственные границы должны быть нерушимы и неделимы, а о том, что целую страну выставили, по сути дела, сборищем головорезов, убийц и негодяев.
Параллельно с этим процессом развивались еще два других, оказывающих на него, пожалуй, ускоряющее влияние.
Первый процесс — подготовка и проведение выборов президента. К 1996 году для всех стало очевидно, что рейтинг действующей власти упал, как говорится, ниже плинтуса. О доверии к Борису Николаевичу Ельцину смешно было даже говорить. Американцев это насторожило и даже напугало: если рейтинг Ельцина и дальше будет катиться вниз столь рекордными темпами, то, чего доброго, станет возможным возвращение к власти коммунистической партии. И тогда вся мощь западной прессы и все силы западных политических консультантов были брошены на достижение одной-единственной цели, заключавшейся в нейтрализации Геннадия Андреевича Зюганова.
Вообще, мне кажется, что подавляющее большинство россиян лишь тогда, в конце 1995 — начале 1996 года, в ходе предвыборной кампании узнало, как зовут лидера Коммунистической партии Российской Федерации. Ведь первый состав Государственной Думы был мало кому известен. Он, по сути, повторял ту конфигурацию власти, которая существовала в стране ранее, плюс добавился такой ярко выраженный политик нового образца, как Владимир Жириновский. Фигуры коммунистов — причем любого толка — воспринимались в тогдашней политической жизни весьма и весьма скептически. Даже те, кто раньше верил им, теперь пришли к выводу, что раз последователи марксистско-ленинского учения, обладая всей полнотой власти в Советском Союзе, довели великую страну до развала, то нечего давать им второй шанс. Но тут выяснилось, что за прошедшее после образования Государственной Думы время рейтинг доверия к Зюганову сильно подрос. Геннадий Андреевич стал восприниматься как очень серьезный конкурент Ельцину, как угроза нынешней власти.