Музыку Гвен любила всегда и не то чтобы разбиралась, но старалась послеживать и иногда слушать вживую. На живых концертах, если попадешь в настроение, можно унять любую тревогу и залатать любую прореху хоть на душе, хоть на жизни. Чаще всего, правда, ровно на эти самые пару часов живой музыки, но ведь и это намного лучше, чем ничего. А потом, глядишь, и образуется как-то дальше, лишь бы суметь оттолкнуться хоть от чего-нибудь.
Очередной никому не известный мальчик с гитарой, выбравшийся на крошечную сцену крошечного нового кабака, смущенно пояснил, что играет третий в своей жизни концерт и очень рад, что на него пришло так много людей. От барной стойки раздалось настолько отчетливое хмыканье, что даже Гвен оглянулась посмотреть, кто это там такой добрый. Добрым был щуплый белобрысый мужчина с кружкой темного пива в руке и ухмылкой вида «не влезай, убьет». Мальчик на сцене отсалютовал ему гитарой, белобрысый заухмылялся еще сильнее и сделал вид, что кланяется и приподнимает в знак приветствия шляпу. Гвен подумалось, что если это у мальчика такая группа поддержки, то она ему искренне не завидует. В зале, однако же, заулыбались.
Мальчик сказал еще несколько ничего не значащих вступительных слов и заиграл.
Внутри у Гвен застучало к концу первой же песни. Вернее, на изломе припева. Застучало так явно и громко, что потемнело в глазах: не узнать этот стук немыслимо, узнать – немыслимо еще больше.
– Из пункта А в пункт, предположим, Ю, – прошептала девушка и тут же зажала себе рот ладонью, хотя за пронзительным голосом мальчишки по имени Чарли ее все равно бы никто не услышал. Кажется, за его голосом и вообще невозможно было услышать никого, кроме себя.
Не поэтому ли белобрысый так ухмылялся?..
«Не обязательно все время знать, кто ты, – говаривал дед, когда подрастающая внучка все чаще вздыхала, что не знает, кем ей быть и куда идти. – Иногда не страшно и забыть, если потом снова вспомнишь. Может, еще и новое что-то узнаешь, м?»
Теперь его сердце все громче стучало у Гвен в ушах, так же, как в детстве, когда она слышала его постоянно, как привычный, правильный звук, который просто всегда здесь, с тобой, и никогда не исчезнет.
По крайней мере, до тех пор, пока не кончится музыка.
* * *
– Навстречу ему двигалась буря, – говорит Гвен и открывает шкаф. Достает тетрадку из-под груды старых шерстяных свитеров, которые уже лет пять как не надевала, открывает на первой странице и видит собственный неровный почерк, образца, кажется, шестого класса, когда они с дедом придумали для тетрадки красивое книжное название: «Сборник задач по выходу из отчаянья». Очень собой гордились.
По мере того, как Гвен росла, дед подклеивал в тетрадь новые и новые страницы, отчего она выглядела скорее как очень старая и много повидавшая книга по магии, с торчащими краями одних листков и мятыми уголками других, с выпадающими из середины бумажками и вклеенными и сложенными «гармошкой» длиннющими дополнениями. Из всех этих вклеенных и перевклеенных листков осталось всего четыре чистых, и на самом верху первого из них Гвен предельно аккуратно, почти без дрожи в немеющих пальцах все-таки пишет: «Что будет, если снова слазить на голубятню?» После этого выбора у нее уже нет: давно опустевшая волшебная башня давно закрывшегося и заброшенного завода все еще не видна из все того же ее окна, а действительно важные жизненные задачи нужно решать тщательно, сосредоточенно, и при этом не мухлевать.
Только, дед, почему же так страшно?
* * *
– Из пункта А в пункт, предположим, Ю, – бормочет себе под нос Гвен, хватаясь за следующую перекладину, – вышел караван, груженый мармеладом, специями и мячиками для пинг-понга. Навстречу ему двигалась буря.
Наверное, места, которые очень любят, запоминают своих людей. Может быть, они их даже хранят, кто знает?
Высоты Гвен не боится, но опасается все так же, как тогда, в декабре, в первый раз после долгого перерыва. Охраны на заброшенном заводе как не было, так и нет, и некому не пускать на территорию незваную гостью. Здание не спешит обрушаться, лестница еще вполне крепкая, а город отсюда все так же красив, как и был. Гвен выключает огонек горелки под туркой, откладывает одну из самых любимых дедовых книг и разливает кофе по двум маленьким чашкам, которые совсем недавно привезла из одного очень далекого приморского города, в котором цветет жакаранда. Одну чашку ставит на самый краешек крыши, другую берет себе и, прежде чем сделать глоток, салютует ею каморке при голубятне.
– Я принесла тебе сахара, дед, – шепчет «Гленова девочка», все такая же рыжая, веснушчатая и тревожная, как была.
Пьет, плачет, улыбается и разве что трубку не курит.
Кофе с небом
В общем-то совершенно не важно, что вы добавите в этот кофе. Пусть будет ваш самый любимый рецепт, со специями, шоколадом или какао, с сахаром или несладкий, с молоком или без, да хоть со взбитыми сливками (ва-банк, так ва-банк!).
Важно не это. И даже не то, есть ли у вас доступ на крышу. Он мало у кого есть, так что мы не будем просить слишком многого. Сойдет обыкновенный балкон, особенно если на нем есть куда поставить горелку. Если некуда, можно вынести на балкон табуретку – и вуаля. Если нет ни горелки, ни балкона, ни табуретки, это все равно не беда – просто откройте нараспашку окно, а в теплое время года и вообще все окна в доме (если у вас есть кошка, следите, чтобы она не бросилась вдогонку за какой-нибудь птицей).
Откройте окно, поставьте на огонь турку с кофе, никуда не отлучайтесь – важно наблюдать, как в напитке медленно растворяется небо, а в ясную погоду еще и солнце. С солнцем кофе получается пряным с необъяснимым ожиданием скорой дороги, даже если в ближайшее время уезжать вы вроде бы не собирались. И да, еще одна очень важная штука: выходя из дома после чашки такого кофе, захватите с собой паспорт, по которому можно купить билет на международный авиарейс или хотя бы на поезд. Ну просто мало ли что, всякое может быть.
Откуда-то играет музыкаМарина Воробьева
Второй раз я увидел Кристину сквозь двери стекляшки. Эта одноэтажная стекляшка с одной только кирпичной стеной и тремя прозрачными была похожа на аквариум и называлась, кажется, стандартно – «Путь к себе». В ней все время кто-то медитировал на глазах у всей улицы, занимался тантрой и прочей шмантрой, я этим никогда не интересовался. Кто-то из моих знакомых назвал этот аквариум «Вещь из себя», так мне больше нравилось.
Непонятно, что тут делала Кристина. Я, конечно, плохо ее знал, я провел с ней всего один вечер и половину ночи, но почему-то считал, что понимаю, где она может оказаться, а где нет. «Вещь из себя» ей никак не подходила.
Я почти продавил аквариумное стекло носом и ладонями, пока смотрел снаружи, как Кристина и незнакомая женщина с зеленой челкой волокут длинную скамью – на таких сидели в школьном спортзале освобожденные от физкультуры. Кристина принесла подушки, побросала их на скамью, наверное, чтобы освобожденным было мягче сидеть. Девушка с зеленой челкой вытряхнула что-то из мешка прямо перед скамьей, потом они обе переместились вглубь зала и стали видны только очертания.
А мне хотелось смотреть дальше, как маленькая остроносая Кристина что-то приносит и расставляет, мне хотелось встретить ее взгляд, я знал, что это непросто, что Кристина смотрит сквозь человека, когда слушает, и прикрывает глаза, когда говорит, а тогда в танго она глаз и вовсе не открывала. Я помню ее ладонь – такую маленькую, как у ребенка, она так и осталась ледяной, как я ни пытался ее согреть. В тот вечер я пошел на милонгу один, думал просто потанцевать и выпить вина, я тогда ходил на уроки танго, мне нравилось танцевать. Кристина там появилась впервые, я вел ее в танце и вовсе не планировал дойти до своего дома, все еще сжимая в руке ее ладонь. Кристина так и вышла со мной на улицу с закрытыми глазами, я хорошо веду и у Кристины не было повода не доверять мне, спрашивать, куда делась музыка и почему мы на улице, и как мы оказались опять в помещении и в моей постели. Я бы и ответить ей не смог, сам не знал, как так получилось.
Среди ночи Кристина убежала, не оставив мне никаких координат, а я не искал, хоть и хотелось встретить ее еще раз, она же шла за мной с закрытым глазами, значит и мне стоит доверять происшедшему, а не шпионить.
Но раз уж она сама залезла в аквариум, а я за ней наблюдал, как за маленькой золотой рыбкой, то можно и зайти и поздороваться. И я толкнул стеклянную дверь и тут же оказался одной из рыб – осторожно закрывая дверь, поймал на себе любопытный взгляд прохожего.
Кристина меня не узнала, или не хотела узнавать. На мой «привет» ответила: «Здравствуйте, мы рады, что вы пришли, еще немножко рано, мы начнем через полчаса, хотите кофе?»
Я кивнул. Я понятия не имел, что тут начнется через полчаса, но от кофе бы не отказался. Кристина принесла мне горячий картонный стаканчик с неожиданно вкусным эспрессо из кофе-машины. Пока я пил, я обнаружил на стене объявление и прочитал, что пришел на занятие для родителей детей с особыми потребностями, вести которое будут сразу несколько специалистов, среди них я нашел и Кристину. У меня нет вообще никаких детей, ни с особыми потребностями, ни без, но уходить мне не хотелось, мне хотелось еще кофе и я сам нашел кофемашину, чтобы никого не беспокоить. Пока я пил, родители собрались и я вошел, когда занятие уже началось.
Родителям раздали платки из плотной материи, чтобы завязать глаза. Ужас, конечно, но хоть скучать в позе лотоса не заставят, кажется, здесь происходит что-то не совсем обычное для этой стекляшки. То, что Зеленая Челка вывалила из мешка, оказалось большими и очень неудобными тапками, которые надо было надеть поверх обуви, у половины этих тапок каблук был сбоку, у половины спереди.
Родители уже разделились на пары, один ведет, а другой надевает тапки и завязывает глаза, несчастный с завязанными глазами должен почувствовать себя беспомощным ребенком-инвалидом, который не может положиться ни на свои подкашивающиеся ноги, ни на свое слабое зрение, ни на что-то знакомое и понятное впереди, а только на ведущего, который тащит его за собой по полному опасностей миру.