Глаза слипались, но ложиться спать не хотелось. Не хотелось открывать утром глаза и узнавать этот дом и себя в нем. Длинный решил сварить себе кофе. Зерна и кофемолка хранились в крашенном бежевой масляной краской шкафчике над мойкой. Джезва стояла на плите. Длинный собрался налить в нее воды, но увидел, что изнутри она заросла густой плесенью. Он хотел было ее отмыть, но потом вернул на место. Сидел, смотрел перед собой. Потом вспомнил – ракетница. Настоящая сигнальная ракетница в тайнике, все под той же лестницей – Витька ее выменял у речников на самодельный мотороллер, и хвастался ему – вот, мол, какая полезная штука. Они хохотали, представляя, в каких ситуациях она может пригодиться.
Длинный вышел на крыльцо. Воздух был почти морозным. Тумана больше не было, но и звезд не было. Плотная черная пустота нависала над ним, обступала, ложилась на плечи. Он отступил на шаг назад и выстрелил вверх. Светящийся шарик взмыл в высоту и, задержавшись, затормозив на лету, жег небо огненными языками. Потом он погас, и Длинный вернулся в дом. Надо было устраиваться на ночлег.
* * *
Папа проснулся от того, что что-то изменилось. Очень не хотелось открывать глаза, и вообще двигаться не хотелось. Он с трудом сел. Темноты больше не было. Вернее была, но не вокруг, как раньше, а внизу – у его рук и ног, среди корней деревьев. То, что находилось выше, поблескивало и переливалось, даже муравейник – он мерцал и шевелился. Высоко в небе, как казалось, не очень далеко, повис светящийся шарик. Папа попытался подняться – руки и ноги плохо слушались. Тогда он пополз, скользя по жухлой листве, отталкиваясь от веток, царапая застывшими пальцами землю. Потом папе удалось встать на ноги. Он шел, и шарик светил ему, ждал его – за лесом, над крышами домов.
* * *
Существа в их множестве множеств. Сияющие муравьи. Сухие деревья вокруг них загораются и становятся гигантским, во весь мир, шатром. Если вокруг сырая трава, то шатер бархатный и черный. Иногда все меняется, стоит только повернуть голову.
Чай и кофе из забытой посуды
В том, что касается забытой посуды, между чаем и кофе существует принципиальное различие. Чай по своему воздействию центростремителен, кофе – центробежен. Чай вбирает в себя мир, кофе проникает в него тысячами незаметных искр. Чай устремлен в прошлое, кофе – в стороны и вперед. Поэтому посуда, которая не была на виду и исчезла из вашей памяти, т. е. находилась только в прошлом даже относительно недолгое – для вас – время, подходит для того, чтобы пить из нее чай, но для кофе ее лучше не использовать. Если вам все же очень хочется пить кофе из возвращенной из небытия любимой чашки, стоит, наверное, сначала несколько раз выпить из нее чай. Это поможет привести посуду во временно́е равновесие.
Ваш дальний другНина Хеймец
Сориентировался довольно быстро. От железнодорожной станции в город уводили два перехода-рукава. Над каждым светилась табличка с названием одной и той же улицы. Рубик выбрал южный – потому что шары фонарей, тощие кошки на нагретых солнцем мусорных баках, мягкий ветер в лицо, бульвары стремятся к морю. Первое, что увидел, оказавшись снаружи, – зеркальные стены строящегося небоскреба. Запрокинул голову, стараясь разглядеть его верхние этажи. Взгляд скользнул по отразившимся изгибам улиц, вытянутым домам на бетонных сваях, круглым балконам, покачивающимся кронам акаций. Рубик сверился с блокнотом и шагнул в переулок; шел, вглядываясь в номера подъездов, выведенные краской на штукатурке.
* * *
– Тогда мы и познакомились, – говорит Рубик, – не самая подходящая погода для летнего лагеря; дождь лил, почти не переставая, но нам это как раз нравилось. Я приехал чуть позже, – у родителей поменялись планы в последний момент, – у вас уже была компания: ты, еще две девочки и мальчишка из параллельного отряда, рыжий такой – черт, я и сам сейчас не могу вспомнить, как их звали, – Бетти усмехается, – Однажды ночью мы сбежали и отправились гулять в лес. Спланировали это заранее, запаслись спичками и фонариками. В последний момент чуть все не сорвалось, потому что, когда Рыжий вылезал из окна корпуса, его с улицы заметил один из вожатых. Вернее, вожатому показалось, что он заметил Рыжего, и он пошел посмотреть, что происходит. Прятаться было некуда, другой бы растерялся, но Рыжий прыгнул за спину вожатого и двигался, повторяя его движения. Мы уже успели перелезть через ограду и, стоя за ней, все это видели. В какой-то момент нам стало казаться, что одного из них нет, осталась только двигающаяся оболочка, которая тоже пойдет с нами в лес, и зачем она была нам там нужна, спрашивается? Но потом вожатый зашел в здание, а Рыжий все-таки остался снаружи, встряхнулся и подмигнул нам. Мы сбежали, как и собирались. Видимость была почти нулевая, ты споткнулась, разбила до крови коленку и говорила, что это ерунда и тебе не больно. А потом мы вышли к какому-то озеру, совсем небольшому, сидели там на поваленном дереве и курили. В воде отражались не пять сигаретных огоньков, а шесть – один лишний. Мы это заметили, нам стало не по себе, и мы хохотали. Правда, на озере была рябь, и, например, Луны оказалось три.
– А где все сейчас, – спрашивает Бетти, – где Рыжий?
– Не знаю, я с того лета никого из вас не встречал.
Бетти Д., потеря памяти в результате автомобильной аварии. Обратилась сестра клиентки. Сбежали, рыжий, сигареты. Договоренность: повторный визит через полтора года. Оплата в рассрочку.
* * *
– Правая рука у меня, как видишь, почти не двигается, – Идо улыбается недоверчиво, – но, даже будь я здоров, вряд ли я стал бы так нырять.
– Это ты сейчас так говоришь! – отвечает Рубик.
– А почему мы ныряли? Напомни еще раз.
– Так кинжал же – весь покрытый патиной, был воткнут в песок по самую рукоятку. Кто бы стал просто так оставлять такую вещь, спрашивается? Мы его вытащили, и он почти сразу же развалился. Мы пришли к выводу, что кинжал – финикийский, и никто его тут не оставил. Видимо, где-то вблизи от берега находится затонувший корабль; кинжал оттуда вымыло волнами и выбросило на сушу. Мы решили попробовать этот корабль обнаружить. Месяц тренировались, задерживали дыхание. Я до сих пор помню это ощущение: будто на вдохе не внутри меня, а вокруг все застывает – даже шумы не звучат, а становятся объемными и неподвижными; и время останавливается тоже. И во всем этом, где-то очень глубоко, и есть человек, живая точка. Потом я попросил у отца его лодку, сказал – для рыбалки. Мы отплыли от берега и стали нырять. Нам ничего не удавалось разглядеть, мы устали, и я хотел плыть обратно. А ты сказал, что все-таки попробуешь еще раз. Пока тебя не было, я смотрел на горизонт, и мне вдруг показалось, что море перестало быть проницаемым. Солнце отражалось от него, от всей его поверхности, и резало глаза. И в эту секунду ты вынырнул. Сказал, что тут относительно мелко, и ты нашел корабль! Правда, это оказался другой корабль, вернее, катер – современный, с трубой. Тебе даже удалось заглянуть в один из иллюминаторов, но ты ничего там не увидел.
Идо Р., осколочное ранение в голову. Почти полная потеря памяти. Обратились родители клиента. Кинжал, лодка, горизонт. Договоренность: письма раз в четыре месяца.
* * *
– Что мне делать? Нужно расслабиться, да?
Горничная вносит поднос с кофе. У нее смуглая кожа, черные волосы забраны в тугой пучок. Туфли на плоской подошве приглушают звук шагов. Она расставляет на столике крошечные чашки из полупрозрачного фаянса. От ее одежды пахнет стиральным порошком и чем-то еще – улица ранним утром, когда асфальт еще не прогрелся на солнце.
– Обычно все-таки близкие обращаются.
– Начинайте, – говорит.
Рубик пытается рассмотреть его лицо, но клиент развернул коляску так, чтобы сидеть спиной к окну. Солнце спускается к морю. Контуры человека перед ним напоминают огромную замочную скважину. Далеко внизу – город с белесыми крышами. Ровные линии разбиваются кронами деревьев. Рубик замечает на одной из узких улиц медленно двигающуюся темную точку – грузовик, следит за ним взглядом.
– Однажды мы с приятелями угнали автомобиль. Среди нас был один мальчик. Кстати, не знаю его имени. Потом его все стали называть «Уж», потому что как-то раз в беседке, где мы собирались, обнаружилась змея. Я, кажется, первый ее заметил, краем глаза – мне показалось, что в углу лежит скомканная магнитофонная лента. Только спустя несколько минут я спохватился – откуда тут ей тут взяться: еще вчера вечером ничего такого не было. Вгляделся, вскочил, и все остальные – тоже. «Не приближайтесь к ней», – кричат. В одном углу змея, в другом – все мы. А тот мальчик тогда подошел к ней и взял в руки. Говорит мне, – я рядом стоял: «Она безобидная. Хочешь дотронуться?» Я протянул руку, и помню, что мои пальцы в паре сантиметров от нее – застыли. Будто воздух между ними и существом, которого я пытался коснуться, стал плотным и колючим. Я думал, что «потемнело в глазах» – просто такое выражение, но почувствовал именно это. Словно вокруг сумерки, и все в них стало серым и зыбким. Я зажмурился и двинул руку вперед. Змея оказалась на ощупь сухой, теплой и немного шероховатой.
Так вот, Уж однажды пригласил нас поездить на машине. Сказал, к ним приехал его дядя, и готов нас покатать. Надо сказать, что раньше мы дома у Ужа никогда не бывали. Мы пришли к нему, он нас встретил у подъезда. Машина стояла у них под окнами – длинная такая, горбатая со стальной фигуркой мчащегося зверя на капоте. Уж принес с собой ключ. Помню, мы увидели брелок, и ахнули – там такой же зверь мчался. А Уж так неторопливо обошел двери, каждую открыл, говорит: «Садитесь, располагайтесь». Я его спрашиваю: «А посигналить пока можно? Или хотя бы руль покрутить». Уж мне: «С ума, что ли, сошел?». Ждем дядю. Пять минут, пятнадцать, полчаса. Кто-то предложил Ужу за дядей сходить, напомнить ему. А тот: «Нет, дядя у меня такой, что лучше его не беспокоить». Стали ждать дальше. Никто не приходит. И тогда Уж говорит: «А зачем нам этот дядя вообще сдался? Я вас сам покатаю, даже еще лучше. Меня брат в прошлом году водить научил». Нам поначалу не по себе стало. Спрашиваем: «А тебе за это ничего не будет?». Уж: «А мы быстро». Оставался нерешенным только один вопрос: Ужа за рулем могли заметить и остановить машину. Но мы нашли выход. У одного из нас отец работал в полиции. Этот наш знакомый сбегал домой и вернулся с форменной фуражкой и синей рубашкой с погонами. Рубашка была Ужу сильно велика, а фуражка съезжала на переносицу, и приходилось ее поднимать. Уж достал из кармана штанов солнцезащитные очки и надел их, потом сел за руль и сказал: «Можно ехать».