Кофейник был величественен и статен, в сервизе он царил. Рослый, выше поставленной на ребро десертной тарелки, с круглым, будто выпяченным кобальтовым животом, с позолоченной короной крышечки, он был похож на полководца, но в мыслях Фонсека всегда называл его – кофейничек. Кофе-ейничек, – думал он, и лицо само собой расползалось, растекалось в умильной улыбке – кофе-е-ейничек. Он являлся Фонсеке во сне, важно летал над ним, неспешно крутился, звал куда-то красиво изогнутым носиком, белоснежным, но золотым на конце. Фонсека просыпался измученный и весь день мог думать только об этом вызолоченном носике, будто кофейничек нюхал цветы и перемазался в пыльце. И все то время, что маляры мыли и скребли стены, сдирали с них коросту выцветшей на солнце, а местами – зацветшей от сырости краски, Фонсека, проезжая мимо антикваршина окна в люльке или болтаясь возле него в стропах, пытался снова заглянуть в гостиную, чтобы еще хоть раз увидеть витринку, а в ней – кофейничек. Но взъерошенная старуха-дратхаар, завидя люльку, с грохотом опускала жалюзи, не оставляя влюбленному Фонсеке самой маленькой щелочки. Да еще Гандум начал что-то подозревать и уже два раза подкатывал к Фонсеке с разговорами. Это становилось невыносимым. И вот сегодня Фонсека решил воспользоваться дождем и наглядеться на кофейничек через стекло.
Вначале он хотел спуститься на веревке, но побоялся, что его примут за грабителя, вызовут полицию. К люльке жильцы уже привыкли, удивляться не станут, к тому же, и Гандуму, и доне Этельвине он сказал, что пойдет проверить, не повредило ли дождем крепления и механизм. Вот он и проверяет. Фонсека забрался в люльку, пристегнулся, нажал на кнопку. Хорошо ухоженная исправная люлька вздрогнула, бесшумно поехала вниз. У антикваршина окна остановилась. Дождь, еще более расстервенясь, хлестал по чему ни попадя, Фонсека не чувствовал этого. Он судорожно вздохнул, набираясь мужества, взялся за край жалюзи.
Вот теперь представимте себе эту сцену. Ливень. Ветер. Сумрак. Небо точно обито серым ватином, дождь кажется монолитом. На уровне пятого этажа, едва заметная сквозь льющуюся воду, болтается малярная люлька. В ней стоит Фонсека, насквозь мокрый и почти больной от любви. И с той же смесью робости и восторга, с какой влюбленный, оглушенный грохотом собственного сердца, неловко сминает подол, впервые обнажая обожаемое, столько раз виденное в лихорадочных снах колено, Фонсека приподнимает дрожащей рукой жалюзи. Он ждет прильнуть горящим лбом к холодному и влажному стеклу окна, а взгляд вперить в темноту гостиной, отыскивая витринку, а в витринке – кофейничек, – и с тем же едва ли не страхом, с каким влюбленный, скользя рукою от колена вверх, вдруг ощущает, что между его жадными пальцами и самыми сокровенными тайнами нет никаких преград, – обнаруживает, что окно под жалюзи приоткрыто и кофейничек стоит не в витринке, а на столе. Будто говорит, – возьми меня, Фонсека. Люби меня. И, сам не понимая, что он делает, Фонсека раскрывает окно пошире, оглядывается по сторонам – со всех сторон только дождь, – отстегивает ремни и выпадает из люльки прямо в гостиную.
Люлька только стукнула о стену. Негромко стукнула, заговорщически.
О том, что произошло дальше, Фонсека рассказывал неохотно. Вроде бы, когда он упал, вернее, впал в гостиную, из коридора вошла какая-то, в полотенце, с мокрыми волосами.
– Хорошенькая? – всегда в этом месте спрашивает Перейра.
– Откуда же мне знать? – хмуро отвечает Фонсека.
Вроде бы она вошла, не заметив Фонсеки, скинула полотенце – в этом месте Перейра коротко воет, ну, почему не мне, а этому Фонсеке такое счастье, – покрутилась перед зеркалом витринки. Взяла кофейничек, стала принимать позы, будто кофейничек – это кувшин с водою, а она прекрасная купальщица, – то на плечо его себе поставит, то на голову, то на грудь и вся изогнется. – Перейра уже не может слушать, и, если они сидят у Манелы, выбегает на улицу, чтобы не стукнуть проклятого Фонсеку. Потом, конечно, возвращается, требует у Манелы пива, выпивает одним глотком и говорит:
– Ну? Дальше?
Дальше она так вся искрутилась, что чуть не уронила кофейничка, и Фонсека закричал: – Осторожно! – А она подпрыгнула, увидела Фонсеку, швырнула в него кофейничком, схватила полотенце и выскочила из гостиной. Кофейничек Фонсека поймал, а крышечка упала и разбилась. Такое горе.
Тут уже все начинают требовать – мол, к черту крышечку, засунь ты эту крышечку, дальше-то, дальше что было? Но Фонсека плохо помнит, что было дальше. Вроде бы, хлопнула входная дверь, один раз, потом другой, он стоял на коленях, собирал с пола осколки крышечки. Вбежала похожая на дратхаара старуха-антикварша, что-то спрашивала у него, он ничего не мог сказать, держал в руке осколки, другой рукой прижимал к себе кофейничек, плакал. Потом старуха вызывала полицию, полиция приехала, тоже что-то спрашивала, кричала, угрожала, ткнула – несильно, – чем-то в бок, Фонсека зашипел, сгорбился, защищая кофейничек. Старуха куда-то звонила, полиция разговаривала по рации, потом вдруг все изменилось, Фонсеку бросились благодарить, антикварша сказала ему «мой дорогой», полиция похлопала по плечу, назвала героем – Фонсека ничего не понимал, все плакал. Позже ему рассказали – нашли ту, с полотенцем, она племянница старухиной приходящей прислуги. Таскала у тетки ключи, забиралась в квартиры в отсутствие хозяев, принимала ванны с пеной, ела деликатесы из холодильника, пила вино прямо из бутылок, доливала туда воду, крала деньги, мелкие украшения. И вот Фонсека поймал негодяйку. Застукал на месте преступления. Как вовремя вы появились, мой дорогой! Ты, Фонсека, прямо герой. Вот тут подпиши. А Фонсека плакал.
Довольная антикварша подарила Фонсеке поруганный кофейничек, а к нему чашку с блюдцем из того же сервиза. Фонсека целый месяц сидел вечерами за столом, клеил крышечку из осколков, и так склеил, что, если не знать, где искать, ни за что не увидишь швов. Но чашки с блюдцем не полюбил, как ни старался, и как-то утром нарочно проиграл в карты Перейре, а тот на следующий день загнал на ярмарке американскому туристу за двадцатку.
Кофе-с-капелькой
Это сегодня «кофе-с-капелькой» (или «с душком») – это просто эспрессо и глоток агуарденте подешевле. А когда-то для его приготовления требовалось:
очень крепкий и горячий кофе – пол-литра
рафинад кубиками, как прежде, когда сахар подавался в сахарницах и с щипчиками – 8 кубиков
выдержанное агуарденте или коньяк – 50 мл
лимон, палочки корицы, гвоздичка – сколько душа примет
В серебряную или стеклянную огнеупорную мисочку положить кубики сахара, лимонную корочку – нарезанную или натертую на терке, одну-две палочки корицы и три-четыре гвоздички. Полить агуарденте. Поджечь. Помешивать, пока сахар не растает и тут же залить свежеприготовленным кофе. Перемешать и подавать, не процеживая – пусть счастливчикам попадется лимонная корочка или гвоздичка.
Музыка и цветыМакс Фрай
Он появился на пороге «Музыки и цветов» за десять минут до полуночи. Долговязый молодой человек в слишком легкой, не по погоде джинсовой куртке, с ярко-оранжевым рюкзаком. Скорее симпатичный, чем нет: копна светлых кудрявых волос, круглые глаза на пол-лица и по-девичьи длинные ресницы, такой вечно юный, какими бывают только худощавые блондины, у которых из-под тонкого слоя взрослого мужчины то и дело просвечивает мальчишка, встрепанный, раскрасневшийся не то от смущения, не то от слишком быстрой ходьбы, почти испуганный, но очень решительный. Не поздоровавшись, спросил – резко, отрывисто, по-английски, с каким-то диковинным славянско-германским акцентом:
– Это здесь выдают новые судьбы?
– Чего?! – дружно переспросили Даля и Хлоя. – Wa-a-a-a-a-at?!
Зато Нонна не растерялась; ничего удивительного, она всегда была мастером нечаянной импровизации, из тех, кто сам никогда не знает, что может выкинуть в следующую секунду, каковы будут последствия, и удастся ли их расхлебать.
Вот и сейчас Нонна гаркнула с неподражаемой сварливостью советской продавщицы, чьи сумрачные тени еще порой мелькают на оптовых рынках, в буфетах сельских автовокзалов и на дальних задворках наших детских воспоминаний:
– Не больше трех в одни руки!
Даля и Хлоя восхищенно переглянулись. Еще немного, и они бы расхохотались, да и сама Нонна едва сдерживала смех, но ночной гость повел себя как черт знает что: криво улыбнулся, кивнул и заплакал. Ну, то есть не зарыдал в голос, но по его румяной щеке скатилась самая настоящая слеза, настолько крупная, что ее существование невозможно было игнорировать. И смеяться сразу стало неловко. Свинство смеяться, когда на твоем пороге плачет взрослый человек.
– Извините, – почти беззвучно сказал он. – Просто… ну, как-то внезапно это все. Я же не верил. Приехал сюда, вернее даже прилетел из Берлина и сразу пошел вас искать, но на самом деле не верил. Твердо знал, что он меня разыграл.
«Еще как разыграл!» – хором подумали три подруги. «По шее бы ему надавать за такие шутки, кем бы он ни был», – сердито добавила про себя Даля. «Все-таки мальчишки – ужасные дураки», – с удивившей ее саму нежностью вздохнула Хлоя. А Нонна, чье буйное воображение чрезвычайно удачно уравновешивалось здравым смыслом, сказала:
– По-моему, вам надо выпить.
И поставила перед гостем рюмку с кальвадосом, которую буквально за секунду до его появления наполнила для себя, чтобы опытным путем выяснить, зачем люди пьют с горя и что при этом чувствуют. А вдруг действительно помогает? Однако даже начать эксперимент не успела. Вечно так.
Ну, не то чтобы с такого уж великого горя, но повод печалиться у Нонны, Дали и Хлои был. Дела в их общем кафе «Музыка и цветы» шли совсем неважно, пора было это признать. Как раз сегодня в очередной раз расплатились за аренду, а вечером, дождавшись ухода последнего из тридцати четырех – за весь, мать его, долгий день! – посетителей, сели подбивать баланс. Без особого удивления выяснили, что за последний месяц едва-едва вышли в ноль, и это при том, что все, включая бухгалтерию и уборку, делали сами, а арендная плата пока была невелика: помещение принадлежало Далиному троюродному брату, который согласился в первый год брать с них вдвое меньше средней рыночной цены, чтобы дать возможность наладить бизнес. До истечения срока оставалось четыре месяца – май и все лето. Промежуточный итог оптимизма, мягко говоря, не внушал.