— Робсон в безопасности, — говорит Элен ди Брага.
Дети Адрианы всегда были для нее второй семьей. Ее собственные дети и внуки рассеялись по Луне и живут в десятке поселений при заводах «Корта Элиу».
— Этот грязный никах, — говорит Адриана. — Из «Горнила» уже прислали требования о компенсации.
— Ариэль в суде его в клочки разорвет.
— Она хорошая девочка, — говорит Адриана. — Боюсь я за нее. Она ужасно уязвима. Неужели с моей стороны глупо хотеть, чтобы она оказалась здесь, дома, и между нею и всем остальным миром оказались бы Эйтур и пятьдесят эскольт? Но ведь я не перестану переживать, верно? Суд Клавия и даже Павильон Белого Зайца — они ее не защитят.
— Когда же мы с тобой превратились в двух старух, которые стоят на балконе и обсуждают вендетты? — спрашивает Элен ди Брага.
Адриана Корта кладет свою руку поверх руки подруги.
В сердце бамбуковой рощицы есть тайное место, особое шепчущее место. Естественное высыхание обнажило почву, а любопытные руки и ноги очистили и вытоптали зачарованный круг. Это секретная комнатка Луны. Камеры ее не видят, боты слишком большие, чтобы проследовать сюда сквозь заросли, отец ничего не знает, и она почти уверена, что бабуля Адриана, которая знает все, об этой комнате понятия не имеет. Луна обозначила свои владения обрывками лент, привязанными к стеблям, печатными керамическими фигурками диснеевских героев, пуговицами и бантами с любимой одежды, частями роботов, кошачьими колыбелями из проволоки. Она сидит на корточках в магическом круге. Бамбук колышется и шепчет над ее головой. Фелипе, садовник, как-то раз объяснил ей, что Боа-Виста достаточно велик, чтобы обзавестись собственными ветрами, но Луна не хочет, чтобы у этого было научное обоснование.
— Луна, — шепчет девочка, и ее фамильяр разворачивает крылья. Они раскрываются, заполняют поле зрения, а потом складываются в изображение ее матери.
— Луна.
— Майн. Привет. Когда я тебя увижу?
Лусика Асамоа отводит взгляд.
— Это не так просто, анзинью. — С дочерью она разговаривает по-португальски.
— Здесь теперь совсем не весело…
— О, любовь моя, знаю. Но скажи, скажи — что у вас там происходит?
— Ну, — начинает Луна Корта, поднимая ладони с растопыренными пальцами, чтобы считать. — Вчера мы с мадриньей Элис играли в маскарад, наряжались животными. Принтер и сеть показывали нам разных животных, и мы печатали животные наряды. Я была муравьедом. Это животное, не отсюда. У него большой и длинный нос, до самой земли. И длинный хвост. — Она загибает один палец, одно превращение учтено. — И я была птицей с длинным… Как называются эти штуки у них на рту?
— Клювы. Это и есть их рты, корасан.
— С клювом, который был длинным, как моя рука. И желто-зеленым.
— Думаю, это был тукан.
— Да. — Еще один палец. — И большой кошкой с пятнами. Элис была птицей, как фамильяр тиа Ариэль.
— Бейжафлор, — говорит Лусика.
— Да. Ей это очень понравилось. Она спросила, хочу ли я быть бабочкой, но мотылек ведь очень похож на бабочку, так что я сказала, пусть она будет бабочкой — кажется, ей это тоже очень понравилось.
— Ну, мне кажется, вы развлекались.
— Да-а-а-а, — уступает Луна. — Но… Со мной теперь только мадринья Элис. Раньше я ездила в Жуан и там играла с детьми, но папай больше не разрешает так делать. Он не позволяет мне видеться ни с кем, кто не семья.
— Ох, сокровище мое. Это всего лишь временно.
— Ты тоже говорила, что уезжаешь лишь временно.
— Да, говорила…
— Ты обещала.
— Я вернусь, обещаю.
— А я могу приехать в Тве и посмотреть на настоящих животных, а не на костюмы?
— Это не просто, любовь моя.
— А у вас есть муравьеды? Я очень хочу увидеть муравьеда.
— Нет, Луна, муравьедов нет.
— Ты же можешь мне сделать одного. Очень маленького, как ручной хорек Верити Маккензи.
— Не думаю, Луна. Ты же знаешь, что твоя бабушка думает по поводу животных в Боа-Виста.
— Папа много кричит. Я его слышу. Из моего убежища. Он кричит и сердится.
— Дело не в тебе, Луна. Поверь. И не во мне на этот раз. — Лусика Асамоа улыбается, но ее улыбка вызывает у Луны растерянность. Потом эта улыбка исчезает, и теперь Лусика как будто жует слова, и вкус у них плохой. — Луна, твоя тай-око Рэйчел…
— Ее больше нет.
— Нет?
— Она ушла в Рай. Только вот Рая нет. Всего лишь заббалины, которые забирают тебя, и превращают в порошок, и отдают АКА, чтобы кормить растения.
— Луна! Ты говоришь ужасные вещи.
— Элен ди Брага верит в Рай, но я думаю, это глупо. Я видела заббалинов.
— Луна, Рэйчел…
— Мертва-мертва-мертва-мертва-мертва. Я знаю. Вот почему папа расстроен. Вот почему он кричит и ломает вещи.
— Он ломает вещи?
— Все подряд. Потом печатает заново и опять ломает. С тобой все в порядке, мамайн?
— Я поговорю с Рафой… с твоим папой.
— Это значит, что ты вернешься?
— Ох, Луна, хотелось бы мне…
— Так когда же я тебя увижу?
— В конце месяца у во Адрианы день рождения, — говорит Лусика.
Лицо Луны сияет, точно полуденное солнце.
— Ой, точно!
— Я приеду. Обещаю. Мы с тобой увидимся, Луна. Люблю тебя. — Лусика Асамоа посылает воздушный поцелуй. Луна наклоняется вперед, чтобы приложить губы к виртуальному лицу матери.
— Пока, мамайн.
Лусика Асамоа сворачивает Луну в мотылька. Фамильяр возвращается на положенное место над левым плечом Луны Корты. Виляя туда-сюда по извилистой тропе сквозь бамбук, Луна чувствует перемену в воздухе — во влажности, в шуме. Садовники закончили свою работу и снова включили водопады. Вода капает, рвется, струится и хлещет потоками из глаз и губ ориша. Боа-Виста наполняет радостный шум игривых ручьев.
Мяч летит по изогнутой траектории. Он описывает красивую быструю арку, которая изгибается справа налево, с высоты бросившей его руки на пике к нижнему левому углу линии ворот. Голкипер не успевает пошевелиться. Мяч оказывается в сети еще до того, как Рафа завершает прыжок и опускается на землю.
Изящество ЛГЛ — то, что делает гандбол красивой игрой на Луне и олимпийской диковинкой на Земле, — заключается в том, как он связан с гравитацией. В содействии и противодействии. Размер сети, габариты поля и голевой площадки сдерживают преимущества лунной гравитации, и в то же время она делает возможными трюки с верчением, резаными ударами и винтами, которые заставляют зрителей ахать и охать при виде магических умений лучших игроков.
— Мяч надо остановить, — смеется Рафа Корта.
Робсон мрачно выпутывает его из сетки. До каких пределов может дойти соперничество отца с сыном? Насколько сильно первый может бахвалиться, побеждая последнего? — Ну давай же. — Рафа, приплясывая, уходит на край поля, его ноги едва касаются досок. Эта гандбольная площадка в Боа-Виста — прихоть Рафы Корты. Поверхность игровой зоны безупречно упруга. Звуковую систему устанавливал тот же инженер, который построил Лукасу акустическую комнату, хотя здесь акустика настроена на разжигание все более быстрых ритмов, а не на изысканные аккорды старой доброй босы. Есть спрятанные трибуны для особых гостей, которые посещают матчи, что случаются между Рафой и его противниками по ЛГЛ. Это лучшая площадка на Луне, а Робсон не может бросать, не может ловить, не может бегать, не может забивать — вообще ничего не может. Рафа пресекает дриблинг Робсона, мальчик отпрыгивает назад и спустя секунду уже снова вытаскивает мяч из сетки ворот.
— Да чему это Маккензи тебя учили, а?
Из капсулы БАЛТРАНа охранники Корта быстро привезли Робсона прямиком в медицинский центр Боа-Виста. Побег из «Горнила» не нанес физического ущерба, но психо-ИИ отметили нежелание говорить и навязчивое побуждение продемонстрировать карточный фокус любому человеку, который проявлял интерес. Они рекомендовали продолжительный курс посттравматической психотерапии. Терапия Рафы Корты проще и надежнее.
— Тебя этому не учили?
Рафа бросает мяч с силой, напрямую. Попадает Робсону в плечо. Мальчик вскрикивает.
— Тебя не учили, как уклоняться и вилять?
Робсон бросает мяч обратно, отцу. В его движении есть яд, но нет умения. Рафа аккуратно подхватывает мяч в воздухе и разворачивает к Робсону. Тот пытается увернуться, но мяч бьет его в бедро с громким шлепком.
— Прекрати! — кричит Робсон.
— Так чему же тебя учили?
Робсон поворачивается к нему спиной и швыряет мяч. Рафа его подхватывает и бросает в упор со всей силой. Гандбольные игровые костюмы тонкие, тесные, и удар мяча о зад звучит громко, словно сломалась кость. Робсон поворачивается. Его лицо искажено от ярости. Рафа ловит отскочивший мяч. Робсон бросается вперед, чтобы выбить мяч из руки отца, но его там уже нет: Рафа его увел, развернул и снова поймал. Он сильно бьет им об пол. По площадке прокатывается эхо от стука мяча о доски. Робсон отпрыгивает от мяча, который подскакивает ему прямо в лицо.
— Боишься мяча? — спрашивает Рафа, и тот опять оказывается в его руке.
Робсон снова кидается вперед. И Рафа опять его обходит, выстукивая мячом по полу вокруг сына. Робсон вертится, вертится, но за мячом ему не угнаться. Его голова поворачивается то туда, то сюда. Бум! Снова повернувшись, он получает отскочившим мячом в живот.
— Однажды испугался мяча, все время боишься мяча, — дразнит его Рафа.
— Прекрати! — вопит Робсон. И Рафа прекращает.
— Разозлился. Хорошо.
И мяч опять приходит в движение, прыгая из руки в руку. Бам-бам-бам. Бросок. Робсон взвизгивает — тяжелый гандбольный мяч бьет сильно. Он вопит и бросается на отца. Рафа большой, но движется быстро и легко. Он уходит от сына, словно танцуя. Насмешливая легкость, с которой Рафа превосходит Робсона, еще сильней распаляет гнев мальчика.
— Гнев — это хорошо, Роббо.
— Не называй меня так.
— А почему, Роббо? — Увел, швырнул, попал. Мяч прыгает и скачет, все время на миг опережая пальцы Робсона.
— Они меня так называли.