Дождь заканчивается. Последние капли падают и разбиваются о ее кожу. Мир сочится ручейками и блестит. Сони озирается по сторонам, ошеломленная увиденным чудом.
— Пахнет по-другому, — говорит она.
— Пахнет чистотой, — говорит Рафа. — Это первый раз, когда ты вдыхаешь воздух, в котором нет пыли. Дождь вычищает пыль. Для этого он нам и нужен.
— Разве вы можете позволить себе тратить столько воды?
— Она не тратится. Соберут до последней капли.
— Но это же дорого. Кто за все платит?
Теперь Рафа касается пальцем своего нижнего века.
— Ты.
Глаза Сони широко распахиваются, когда она видит, какой счет за воду пришел на чиб.
— Но это же…
— Пустяк. Жадничаешь?
— Нет. Ни в коем случае. — Она вздрагивает всем телом.
— Ты промокла насквозь, — говорит Рафа. — Могу напечатать тебе что-то новое в клубе.
Сони улыбается, не переставая дрожать.
— Ты меня клеишь.
— Еще как.
— Ну тогда пошли.
Сократ перечисляет большие чаевые бармену, и Сони и Рафа мчатся сквозь промокший город обратно в клуб. Муха-шпион так и продолжает жужжать, заточенная под стеклянным колпаком.
Лукас возвращается в музыкальную комнату и садится в акустическом центре дивана.
— Все хорошо?
— Все в порядке. Пожалуйста, начни «Экспрессо» с начала.
— Как же вы не любите перерывы…
Это третье выступление Жоржи в музыкальной комнате, но последовательность уже установлена. Он играет на протяжении часа без остановки. Лукас слушает на протяжении часа, не отвлекаясь. Однако на третьем такте «Экспрессо» Лукас внезапно вскакивает с дивана и бросается вон из комнаты. Жоржи не слышит, о чем Лукас говорит, но тот отсутствует несколько минут.
— «Экспрессо», пожалуйста.
Но нарушение порядка выбило Жоржи из колеи, и у него уходит некоторое время на то, чтобы изгнать напряжение из пальцев, тела и горла. Пальцы находят аккорды, голос — синкопу. Больше их никто не прерывает, и все же ток энергии от исполнителя к слушателю и обратно к исполнителю нарушен. Жоржи заканчивает «Изауру» с приглушенной модуляцией и упаковывает гитару в чехол.
— На следующей неделе в такое же время, сеньор Корта?
— Да. — Жоржи поворачивается, чтобы уйти, и тут на его плечо ложится рука. — Хочу угостить тебя выпивкой.
— Спасибо, сеньор Корта.
Лукас ведет Жоржи с гитарой в руке в гостиную и приносит ему мохито.
— Я правильно все смешал?
— Отлично, сеньор Корта.
— Сначала попробуй.
Пробует. Убеждается.
Лукас с собственным бокалом в руке подходит к окну. За стеклом бурлит Жуан-ди-Деус, весь движение и свет, уровень за уровнем. Синий неон, зеленые биолампы, золотые уличные фонари.
— Прошу прощения за то, что принял тот звонок. Я заметил, что это испортило твой настрой.
— Быть профи означает не позволять таким вещам сбивать тебя с ритма.
— Ну, меня-то сбило. Видимо, я все еще слушатель-любитель. У тебя есть братья, Жоржи?
— Две сестры, сеньор Корта.
— Я бы сказал, что тебе повезло, но, по моему опыту, сестры бывают такими же трудными, как братья. По-другому трудными. А с братьями все дело в том, что правила заданы от рождения. Перворожденный всегда остается перворожденным. Золотым Мальчиком. Ты родился первым, Жоржи?
— Средним.
— Значит, как я и Ариэль. Карлиньос — любимчик. С младшими всегда так.
— Я думал, есть пятеро Корта.
— Четверо Корта и самозванец, — говорит Лукас. — Вижу, ты закончил. — Жоржи проглатывает свой мохито одним махом. Он нервничает. — Выпей еще. На этот раз постарайся его распробовать. Ром весьма хорош. — Лукас приносит вторую порцию и с ее помощью заманивает Жоржи к окну. — Моя мать была пионером, дельцом, устроительницей династии, но во многих смыслах не очень-то отступала от традиций. Одно другому не мешает. Перворожденный будет управлять компанией. Остальные — служить, как того позволят их таланты. Карлиньос служит. Даже Вагнер служит. Ариэль. Я завидую Ариэль. Она выбрала собственную карьеру за пределами компании. Советник Ариэль Корта. Королева никахов. За Меридиан! — Лукас поднимает бокал, устремив взгляд на кишащую людьми пыльную улицу. — Она у нас теперь «Белый Заяц».
— Любой, кто говорит, будто он «Белый Заяц»…
— …скорее всего, таковым не является. Знаю. Если Ариэль говорит, что она «Белый Заяц», так оно и есть. Как тебе мой ром, Жоржи?
— Хороший.
— Моя личная марка. Когда ты был мальчишкой, у тебя были домашние любимцы?
— Только роботы.
— Как и у нас. Моя мать не позволяла завести дома ничего органического. Испражнения, смерть и все такое. Асамоа подарили нам стайку декоративных бабочек для вечеринки в честь лунной гонки Лукасинью. Мама еще много дней жаловалась — дескать, сколько мусора. Повсюду крылья. Роботы чище. Но они все равно не вечны. Они умирают. Ты знал, что их программируют на смерть? Чтобы преподать детям урок. А потом кому-то надо положить труп в депринтер. Это поручали мне, Жоржи. — Лукас делает глоток. Жоржи почти допивает второй мохито. Лукас едва пригубливает первый. — Золотой Мальчик совершил чудовищную ошибку. Он умудрился поссориться с Воронцовыми. Он позволил чувствам взять над собой верх и поставил под угрозу не только наши планы по расширению, но и транспортную сделку с ВТО. Мы зависим от ВТО, они перевозят контейнеры с гелием на Землю. И теперь я должен все исправить. Найти выход. Переработать трупы. Прибраться.
— Разве мне можно это слышать, сеньор Корта?
— Я решаю, что тебе можно слышать. Жоржи, мне страшно за семью. Мой брат — идиот. Моя мать… уже не та, что прежде. Она что-то от меня скрывает. Элен ди Брага и придурок Эйтур Перейра ни за что не расскажут, как бы я на них ни давил. Компания рухнет, если кто-то не разберется с дерьмом и смертью. У тебя дети есть, Жоржи?
— Я из другой части спектра.
— Знаю. — Лукас забирает пустой бокал Жоржи и вручает ему новую порцию выпивки. — У меня есть сын. Я сам не ожидал, что буду им так горд. Он сбежал из дома. Мы живем в самом закрытом и самом наблюдаемом обществе за всю историю человечества, а молодежь по-прежнему пытается удрать. Я, конечно, подрезал ему крылышки. Ничего фатального, никакой угрозы здоровью. Живет по уму. Оказывается, он не такой уж дурак. И обаяние. В этом он пошел не в меня. Кое-что у него получается. Стал маленькой знаменитостью. Пять дней славы — а потом его все забудут. Я могу его осадить в любой момент, но не хочу. Рано. Интересно посмотреть, какие еще стороны он в себе откроет. У него имеются качества, которых нет у меня. Похоже, он добрый и достаточно честный. Боюсь, слишком добрый и честный для компании. Будущее меня очень страшит. А это как тебе? — Лукас качает бокалом перед Жоржи.
— Он другой. Дымный привкус сильнее. Крепость выше.
— Крепость выше, да. Это моя собственная кашаса. Вот что мы должны пить, когда занимаемся босановой. Как-то все немного неуклюже вышло. Итак, я должен устроить переворот в правлении. Я должен сразиться с семьей, чтобы ее спасти. И я все это рассказываю певцу босановы. Ты, наверное, думаешь: я что же, его мозгоправ, его исповедник? Его менестрель, его дурак?
— Я не дурак. — Жоржи хватает свою гитару.
Лукас останавливает его в трех шагах от двери.
— В старой Европе королевский дурак был единственным, кому король мог доверить правду, и единственным, кто мог говорить правду королю.
— Это извинение?
— Да.
— И все-таки мне надо идти. — Жоржи уныло глядит на стакан, который держит в другой руке.
— Да. Конечно.
— На следующей неделе в такое же время, сеньор Корта?
— Лукас.
— Лукас.
— А можно чуть пораньше?
— Когда?
— Завтра?
— Мамайн?
Адриана просыпается с тихим вскриком. Она в постели, в комнате, но не понимает, где именно, и тело не отвечает на ее мысли, хотя кажется легким, как сон, и невесомым, как судьба. Кто-то над ней завис совсем близко и дышит с нею в унисон.
— Карлос?
— Мама, все в порядке.
Голос внутри ее головы.
— Кто тут?
— Мама, это я. Лукас.
Это имя, этот голос…
— Ох, Лукас. Который час?
— Поздно, мамайн. Извини, что побеспокоил. Ты в порядке?
— У меня проблемы со сном.
Медленно зажигается свет. Она в своей постели, в своей комнате, в своем дворце. Громадный призрак, от которого перехватывает дыхание, — это изображение Лукаса на ее линзе.
— Я же сказал тебе поговорить об этом с доктором Макарэг. Она может что-то прописать.
— И мне снова будет тридцать лет?
Лукас улыбается. Адриана хотела бы сейчас к нему прикоснуться.
— Тогда я не стану тебе досаждать. Попробуй уснуть. Я просто хотел сказать, что мы не потеряли Море Змеи. У меня есть план.
— Мне невыносима мысль о том, что мы его потеряем, Лукас. Только не его.
— Не потеряем, мама, если Карлиньос и его дурацкие пылевые байки нас не подведут.
— Ты хороший мальчик, Лукас. Расскажешь мне все.
— Расскажу. Спокойной ночи, мама.
Марина едет обратно с трупом, привязанным к соседнему сиденью. Он достаточно близко, чтобы они соприкасались бедрами и плечами, но так лучше, чем если бы его привязали к сиденью напротив. Скафандр, безликий шлем, ремни безопасности ограничивают подвижность; отличить живую плоть от мертвой не так уж просто. Ужас проистекает из знания. За этим пустым щитком пустые глаза: мертвец.
Причина смерти — быстрый и катастрофический подъем температуры тела, от которого Паулу Рибейру зажарился в своем скафандре. Карлиньос фильтрует данные, пытаясь разобраться, что пошло не так. Если пылевик с тысячью поверхностных часов в логе смог умереть за три минуты, то сможет и любой другой. И она тоже — Марина Кальцаге, привязанная к открытой, негерметичной раме с колесами, которая несется на скорости сто восемьдесят километров в час через жесткий, пронизанный радиацией вакуум. Между нею и окружающей средой — только дурацкий скафандр и пузырь лицевого щитка. Даже сейчас тысяча маленьких неполадок может сговариваться, множиться, объединяться. Марина Кальцаге сглатывает панику, как желчь. В Море Спокойствия она едва не сняла шлем.