ческими линиями, и майн-ди-санту изучила меня с ног до головы и проверила мои медицинские файлы пять, десять, пятьдесят раз. Потом меня послали к Адриане Корте, и она поместила в меня Карлиньоса, и больше я не знала ни голода, ни жажды, ни удушья. Тебе надоело все, чем ты владеешь? Богоматерь да святые, какой же ты неблагодарный засранец. — Флавия крестится и целует костяшки пальцев.
У Лукасинью от гнева и стыда горит лицо. Он устал от того, что все ему говорят, как надо жить. Надень вон то платье. Нанеси вот этот макияж. Не шляйся с той девчонкой. Будь благодарным сыном. Мадринья Флавия встает с пола, чтобы вскипятить воду в кухонной нише. Толчет пестиком в ступке, и маленькую комнату заполняет густой зеленый запах.
Рука Лукасинью касается дверной ручки.
— Ты куда собрался?
— Какая разница?
— Никакой. Но ты не уйдешь. Раз ты сюда явился, тебе больше некуда идти. И я не хочу, чтобы ты уходил. Вот. — Флавия вручает ему стакан с травяным мате. — Сядь.
— Приказы. Мною все понукают. Все такие умные и лучше меня знают, кто я такой и что мне нужно.
— Пожалуйста.
Лукасинью нюхает напиток.
— Это что?
— Поможет уснуть, — говорит Флавия. — Час поздний.
— Откуда ты знаешь? — В квартире нет часов. Сестринство их не одобряет: часы — ножи времени, рассекающие Великий Сей Час на все более и более тонкие деления: часы, минуты, секунды. Философия Сестер опирается на непрерывность: на время, целое и неделимое, существующее одномоментно в четвертом измерении, в разуме Олорума, Единого.
— Я чувствую, что уже поздно.
— Мне не нравится, — говорит Лукасинью, обнюхивая стакан с гримасой отвращения.
— А кто сказал, что дело в тебе?
Лукасинью пьет. Когда Флавия возвращается, вымыв стаканы в кухне, он уже спит, свернувшись клубочком на диване.
Двенадцать линий лунной пыли. Двенадцать байкеров едут клином через кратер Айммарт К. Марина Кальцаге едет уже три часа. Ее зад уже давно окаменел. Шея ноет, пальцы онемели от вибрации, она чувствует, как сквозь пов-скаф просачивается холод, и не может оторвать взгляда от показаний О2 в правой нижней части внутреннего экрана. Все просчитано: воздуха хватит, чтобы добраться до места, и еще на час. Роверы из Краевого Моря должны успеть подвезти им запасы. Прошло три часа, остался еще час, скорость сто восемьдесят километров в час — максимальная двести двадцать, но от такого батарея разряжается на глазах, — и где-то там, за плечом мира, флот Воронцовых несется к Морю Змеи. Согласно расчетам, команда Корта должна прибыть к самой дальней вершине за пять минут до транспортников Маккензи-ВТО. Плюс-минус три минуты. Все учтено. Лукас Корта скрупулезен.
Первый час поездки на север от железнодорожных путей проходит по высокогорной местности, и езда дерганая и тряская: кратеры, выбросы и предательские склоны требуют напрягать все чувства, естественные и кибернетические. Массивные колеса пылевых байков с легкостью одолевают обломки небольшого размера, но каждый камень покрупнее требует принять решение: поверху или объехать? Ошибешься — сломаешь колеса и трансмиссию и очутишься в одиночестве посреди кратеров, глядя вслед товарищам, от которых останутся только длинные линии в пыли. Спасатели не придут. Их подкупили Маккензи. Марина стискивает зубы при каждом встреченном камне и каньоне. Каждый край кратера посылает вдоль ее хребта волну боли. Как будто ей в спину засунули раскаленный прут. Руки ноют от того, как она вцепилась в руль и держит байк ровнее, ровнее, а он скачет и встает на дыбы на этой жуткой местности. Она плотно сжала челюсти и уже не помнит, когда в последний раз моргала. Марина Кальцаге ощущает себя до безумия живой.
— Мотоциклы, — сказала она.
— Пылевые байки, — уточнил Карлиньос.
На платформе были закреплены одиннадцать байков. Внушительных, мощных машин, у которых все жилы-провода и кости-механизмы наружу; жестоко целесообразных и потому красивых. Каждый выглядел особенным, собранным вручную и на заказ, его металлические поверхности покрывали выгравированные изображения черепов, драконов, ориша, мужчин с большими членами и женщин с мегасиськами, пламени, вспышек сверхновых, мечей и цветов. Эстетика байкеров неизменна и вечна. Марина провела рукой в перчатке по хромированному боку.
— Ты на таком когда-нибудь ездила? — спросил Карлиньос.
— Где же я могла… — начала Марина и вспомнила про игру.
— Как по-твоему, сможешь?
— Насколько это трудно?
— Трудно. Если что-то пойдет не так, тебя бросят.
Байк для нее не был предусмотрен. Джо Лунница должна была отправиться в Меридиан в теплом и удобном вагоне поезда. Но, поскольку Паулу Рибейру увезли на вскрытие в Жуан-ди-Деус, в команде Корта не хватало одного ездока, а план требовал задействовать все байки. Маккензи еще могли вытащить какой-нибудь сюрприз из задницы. Чем больше байкеров, тем проще подстроиться.
— Ты поедешь с нами?
На португальском это прозвучало как приглашение, а не как вопрос. Поезд уже замедлял ход. План Лукаса был прост. Марина вспомнила этого мрачного, серьезного мужчину, который произнес слова, спасшие ее жизнь: «Теперь ты работаешь на „Корта Элиу“». Он вспомнил деталь, о которой позабыл даже Карлиньос: они же пылевые байкеры. План Лукаса: довезти все имеющиеся байки поездом до ближайшей к спорному участку станции, открыть дроссели и рвануть на север, к Морю Змеи. Запустить по GPS-транспондеру в каждом из четырех углов территории. Четыре угла, одиннадцать байков.
— Поеду, — сказала Марина Кальцаге.
— Вот контракт. — Хетти вывела его на линзы Марины. Беглый взгляд — как много пунктов относительно случайной смерти, — ставим «инь» и обратно к Карлиньосу.
— Не отключайся, — сказал он по частному каналу связи с Мариной. Одиннадцать байков, четыре угла. Значит, они с Карлиньосом будут мчаться наперегонки с «Маккензи Металз» и их кораблями к самой дальней, итоговой точке этой территории.
Ездоки заняли свои места. Машина Марины выглядела зверем из скрученного алюминия и потрескивающих топливных элементов. Вытравленное на хромированной поверхности изображение Лунной Мадонны глядело на нее из центра руля, и лицо-череп ухмылялось. Пока Марина усаживалась в седло, произошло сопряжение ИИ с Хетти. Байк ожил. Управление оказалось простым. Вперед, назад. Для скорости — покрутить ручку.
Не успел поезд остановиться, как Карлиньос завел двигатель и стартовал с платформы вагона, описал высокую и красивую дугу, блестя в земном свете, и приземлился за крайним рельсовым путем. К тому времени, когда Марина спустила свою машину на поверхность и научилась не позволять ей вставать на заднее колесо самым жутким и смертельно опасным образом, Карлиньос уже исчез за горизонтом.
Она определила направление, повернула ручку газа и направила свой байк по следам в пыли. Скорость увеличилась рывком, и она приблизилась к клиновидному строю, где слева от Карлиньоса было пустое место. Марина заняла его. Карлиньос обратил к ней безликий щиток шлема и кивнул.
Байкеры мчатся вдоль длинного и невысокого края кратера Айммарт К. Марина поворачивает, объезжая кусок выброшенной породы размером с труп. Ей в голову приходит мысль: этот камень тут валяется дольше, чем существует жизнь на Земле. Тусклый серый камень, преграждающий путь. А в конце пути — дно мертвого моря.
Карлиньос вскидывает руку, но фамильяры уже передали ездокам инструкции. Трое байкеров отделяются от левой части клиновидного строя и едут в направлении восток — юго-восток. Марина видит, как за ними медленно оседает пыльный след. Их цель — юго-восточная вершина четырехугольника. И вот девять байков мчатся по темной и плоской местности кривым звеном. Езда легкая, быстрая, монотонная и полная подвохов; худших, тех, что порождаешь сам из-за скуки, осведомленности и монотонности. Плоско-плоско-плоско. Монотонно-монотонно-монотонно. И это все? Плоско-плоско-плоско быстро-быстро-быстро. Зачем выдумывать спорт, который состоит в том, чтобы просто мчаться во весь опор по прямой линии? Может, в этом все дело. Мужчины и их игры. Все можно превратить в бессмысленное соревнование, даже быструю езду по дну лунного моря. Должно быть что-то еще. Трюки, демонстрация навыков. С точки зрения Марины, вся суть спорта — в трюках, очках или скорости.
В намеченной точке пути Карлиньос опять вскидывает руку, и край правого «крыла» отрывается, по уходящей на запад дуге пересекает море. Юго-восточный угол участка находится в пятидесяти километрах. Пять оставшихся байков мчатся дальше.
— Тебе нравится бразильская музыка? — спрашивает голос Карлиньоса, пугая Марину. Ее машина вихляет, потом выравнивается.
— Не очень. Она вся какая-то… фоновая. Может, в ней есть что-то, чего не в состоянии понять норте вроде меня.
— Я тоже ее не понимаю. А мамайн обожает. Она на этой музыке выросла. Это ее связь с домом.
— Дом, — повторяет Марина, и это не вопрос.
— Лукас — большой меломан. Он как-то попытался объяснить мне, в чем суть — саудади, горечь и сладость, все такое, но я не вник. Я простой. Мне нравится танцевальная музыка. Ритм. Что-то физическое, ощутимое.
— Я люблю танцевать, но не умею, — отвечает Марина.
— Когда вернемся, когда все закончим, отправимся на танцы.
На скорости сто девяносто пять километров в час посреди Моря Змеи сердце Марины чуть не выскакивает из груди.
— Это что, свидание?
— Я приглашаю всю бригаду, — говорит Карлиньос. — Ты еще не знаешь, какие вечеринки закатывают Корта.
— Вообще-то я была на одной — помните, в Боа-Виста? — говорит упавшая духом Марина. Внутри своего пов-скафа она заливается краской.
— То была не вечеринка Корта, — возражает Карлиньос. — Итак, какая же музыка тебе нравится, Марина Кальцаге?
— Я выросла на тихоокеанском северо-западе, так что — сплошные гитары. Я ро́ковая девчонка.
— А-а. Металл. Моя бригада только и слушает, что металл.
— Нет. Рок.
— Есть разница?
— Большая разница. Как и говорит ваш брат, в это надо вникнуть.