Передний радар рисует за горизонтом препятствие. На объезд уйдут драгоценные минуты.
— Ты многое обо мне знаешь, Марина Кальцаге, — мне нравится танцевальная музыка, я приверженец Долгого Бега, я люблю свою мать, но недолюбливаю старших братьев. Я люблю младшего брата, а сестру совсем не понимаю. Ненавижу деловые костюмы и слой камня над головой. Но я по-прежнему ничего не знаю о тебе. Ты любишь рок, ты норте, ты спасла моего брата — и все.
Препятствием оказывается высокий обнажившийся пласт горных пород, застрявший тут с тех времен, когда древние потоки базальта затопили бассейн Моря Змеи. Переход для пологой, эродированной Луны выглядит резким, но Карлиньос без колебаний держит путь прямо на скалы.
— Меня сюда вроде как случайно занесло, — говорит Марина.
— Никто не оказывается на Луне случайно, — возражает Карлиньос, и его байк, ударившись о скалистый выступ, пролетает десять, двадцать метров, прежде чем упасть на поверхность, подняв тучу пыли. Марина едет следом. Она чувствует себя беспомощной, брошенной; ее сердце вот-вот разорвется от паники. Держи руль прямо. Прямо. Когда заднее колесо касается земли, она с трудом удерживает байк в прямом положении, потом опускает второе колесо. Держи курс. Держи курс. Она возбужденно ахает.
— Ну? — спрашивает Карлиньос по частному каналу.
— Моя мама заболела. Туберкулезный менингит.
Карлиньос шепчет на португальском, обращаясь к Сан-Жоржи.
— Потеряла правую ногу от колена, левую парализовало. Она живая, она разговаривает и вроде как выздоровела, но это не она. Не моя мама, которую я помню. Только кусочки, которые смогли спасти в больнице.
— И ты работаешь на больницу.
— Я работаю на «Корта Элиу». И на мою маму.
Теперь они остаются вдвоем. Следом за Карлиньосом она съезжает со скал, и перед ними раскидывается широкое Море Змеи.
— Я родилась и выросла в Порт-Анджелесе, штат Вашингтон, — говорит Марина, потому что они только вдвоем, одни посреди равнины, которая, куда ни кинь взгляд, закругляется в сторону от них; она рассказывает о том, как росла в доме на краю леса, где было много птичьего пения, и звенели китайские колокольчики, и трепетали на ветру флаги и ветровые конусы. Мама: практик рейки[31] и ангельская целительница, гадалка по картам и мастер фэн-шуй, наперсница для кошек, выгуливательница собак и тренер лошадей: полный набор профессий, составляющих сферу обслуживания в конце двадцать первого века. Отец: стойко дарил подарки на дни рождения, праздники и по случаю вручения дипломов. Сестра Кесси, брат Скайлер. Собаки, туманы, лесовозы; гул двигателей больших кораблей, доносящийся со стороны канала, процессия автофургонов, мотоциклов и трейлеров, тянущаяся к горам и воде; деньги, которые всегда появлялись, когда на переднем дворе шуршало шинами отчаяние. Осознание того, что весь этот танец происходит в шаге от коллапса, спасением от которого всякий раз становился очередной зарплатный чек.
— У меня была такая фантазия про корабли, — говорит Марина и понимает, что Карлиньос вряд ли представляет себе гигантские контейнеровозы, идущие по проливу Хуан-де-Фука. — Когда я была совсем маленькой, я воображала, будто у них есть громадные ноги, как у пауков, десятки ног, и они на самом деле ходят по морскому дну.
Так растут инженеры: сначала ходячие корабли, а потом любимая забава, развивающая игра для девочек, в которой миссия заключалась в том, чтобы спасать попавших в опасную ситуацию животных с помощью веревок и шкивов, подъемников и прочих механизмов.
— Мне нравилось строить по-настоящему сложные, впечатляющие конструкции, — говорит Марина. — Я их записывала и выкладывала в сеть.
Ее мать удивлялась и восхищалась тем, что у старшей дочери открылся талант к решению задач и инженерии. Это была чужеродная философия для семьи, живущей одним днем в обветшалом доме, а также для друзей и связанных с ними животных, но Эллен-Мэй Кальцаге самозабвенно помогала Марине, хоть и не совсем понимала, что та изучает в университете. «Вычислительная эволюционная биология в архитектуре промышленного контроля» была трескотней на птичьем языке, но все же она наводила на мысли о регулярных зарплатных чеках.
Потом пришел туберкулез. Его принесло с востока, из заболевшего города. Оттуда люди переезжали вот уже много лет, но обитатели дома считали его защищенным от заразы. Болезнь пролетела мимо амулетов, китайских колокольчиков и астральных часовых прямиком в легкое Эллен-Мэй, а оттуда — под оболочку ее мозга. Антибиотики один за другим оказывались бесполезными. Ее спасли фаги, но инфекция отняла ее ноги и двадцать процентов разума. От лечения остался счет на несусветную сумму. Больше денег, чем можно было заработать за целую жизнь. Больше денег, чем принесла бы любая карьера, за исключением черных финансов. Или за исключением той, которую делают на Луне.
Марина и не мечтала отправиться на Луну. Она выросла, зная, что там живут люди и что благодаря им на Земле по-прежнему горит свет. Как всякий ребенок своего поколения, она взяла взаймы телескоп, чтобы похихикать, глядя на Главный Хрен в Море Дождей, но вообще-то Луна была далекой, как параллельная вселенная. Не тем местом, куда можно отправиться. В особенности из Порт-Анджелеса. Пока Марина не выяснила, что не просто может, но должна, что в этом новом мире очень нужны ее навыки и дисциплинированность, что здесь ее радушно примут и заплатят за работу по лунным меркам.
— И одним из этих навыков было умение подавать «Голубую луну», которое ты продемонстрировала на вечеринке в честь лунной гонки Лукасинью? — спросил Карлиньос.
— Они нашли кого-то подешевле.
— Надо было внимательней читать контракт.
— Других предложений не было.
— Это ведь Луна…
— …и всегда можно договориться. Я это знаю. Теперь знаю.
Тогда она ничего не знала, и ею овладел поток впечатлений и ощущений, от которого все органы чувств только и могли, что сигнализировать «странное, новое, страшное». Тренировки прошли впустую. Ничто не могло подготовить ее к тому, каково это на самом деле — выйти из порта космического лифта и оказаться посреди давки, многоцветья, шума и вони Меридиана. Сам разум взбунтовался против такого. «Быстро вставьте эту линзу в правый глаз. Двигайтесь вот так, идите вон туда, не натыкайтесь на людей. Настройте вот этот счет, и этот, и этот, и еще вот этот. Это ваш фамильяр: у вас есть для него имя, оболочка? Вот это прочитали? Итак: подпишите здесь, здесь и вот здесь». А эта женщина что, летает?..
— Сигнал от юго-западной бригады, — прерывает ее Карлиньос. — Маккензи прибыли.
— Насколько мы далеко?
— Дай полный газ.
Марина надеялась, что он это скажет. Она чувствует, как двигатель подрагивает между ее бедер. Пылевой байк отвечает резким увеличением скорости. Марина низко пригибается к сиденью. Это лишнее; на Луне нет сопротивления ветра. Так делают во время езды на байке во весь опор. Она и Карлиньос мчатся бок о бок через Море Змеи.
— Как насчет тебя? — спрашивает Марина.
— Рафа у нас очаровашка, Лукас — интриган, Ариэль — оратор; я боец.
— А что с Вагнером?
— Он волк.
— Я хотела спросить, почему Лукас его не выносит?
— У нас непростая жизнь. Тут все по-другому. — Иными словами, говорит Карлиньос, мы по-прежнему работодатель и наемный работник.
— У меня примерно двенадцать процентов О2, — сообщает Марина.
— Мы на месте, — говорит Карлиньос, тормозит и разворачивает хвост байка, отчего вокруг него вздымается облако пыли, похожее на пончик. Марина описывает петлю побольше и паркуется рядом с ним. Вокруг нее мягко оседает пыль.
— Здесь. — Темное плоское морское дно, невыразительное, как вок[32].
— Северо-восточная вершина четырехугольника в Море Змеи, — говорит Карлиньос. Он отстегивает радиомаяк, прикрепленный к задней части байка.
— Карлиньос, — говорит Марина. — Босс…
Горизонт так близко, а корабль Воронцовых такой быстрый, что он как будто материализуется в небе над нею, словно ангел. Он большой, он занимает половину неба; он уже низко и продолжает спускаться, вспыхивая соплами реактивных двигателей.
Карлиньос матерится по-португальски. Он все еще раскладывает ноги радиомаяка.
— У этих штук встроенная система позиционирования. Стоит ему коснуться поверхности…
— У меня идея.
Плохая, безумная идея, такую оговорку даже в лунный контракт никто не вставит. Марина заводит пылевой байк. Корабль Воронцовых поворачивается вокруг центральной оси. Его маневровые реактивные двигатели вздымают колонны пыли. Марина разгоняется через эту пыль и тормозит прямо под брюхом корабля. Смотрит вверх. Щиток шлема расцвечивают предупреждающие световые сигналы. Они не приземлятся на сотрудницу «Корта Элиу». Они не раздавят ее, не сожгут прямо на глазах у члена семейства Корта. Они не посмеют. Корабль зависает, потом сопла реактивных двигателей вспыхивают, и транспортник перелетает к новому месту посадки.
— Нет, мать твою, не получится! — Байк Марины опять срывается с места и мчится под садящийся корабль. От тяги ракетных двигателей на нее накатывают волны, угрожая перевернуть. На этот раз они опустились ниже. Камеры на брюхе поворачиваются, чтобы взглянуть на нее. Какие споры идут в рубке корабля? Это Луна. Тут все по-другому. Обо всем можно договориться. У всего есть цена: у пыли, у жизней. У корпоративной войны с семейством Корта. Транспортник висит в воздухе.
— Карлиньос…
Транспортник резко перелетает в сторону. Он не может удаляться слишком далеко от вершины участка, и это нейтрализует его преимущество в скорости. У Марины каждый раз получается его догнать. Но он низко; господи боже, как низко. Слишком низко. Марина с криком пускает байк в занос.
Заднее колесо выходит из строя, байк и ездок падают в пыль, скользят-скользят-скользят. Марина цепляется за пыль, пытаясь погасить скорость. Тяжело дыша, останавливается под посадочной опорой. От реактивной струи ее окутывает слепящая пыль. Посадочная опора неумолимо надвигается — ее раздавят насмерть. Они учли это в своих расчетах.