Лукас рядом с нею. Он ни разу не отходил дальше чем на два шага, пока Адриана вращалась в обществе, совершая пируэт за пируэтом.
«Все как ты любишь, мамайн. Старые мелодии».
Адриана проводит рукой по щеке Лукаса.
«Ты хороший мальчик, Лукас».
Вагнер Корта пробирается в ресторан с опозданием, и в свеженапечатанном костюме ему все еще неуютно. Размеры правильные, но сидит одежда нехорошо, давит там, где должна быть просторной, трет там, где должна ласкать.
— Лобинью! — Рафа приветствует Вагнера бурно, раскинув руки. Давящее объятие, тяжелые шлепки по спине. Вагнер морщится. Мужицкий дух. Вагнер может определить состав каждого коктейля, который его брат закинул себе в глотку. — Это же день рождения мамайн, неужели ты не мог побриться? — Рафа окидывает Вагнера взглядом с ног до головы. — И твой фамильяр мне незнаком.
Вагнер тотчас же изгоняет Доктора Луз и призывает Сомбру, хотя все, кому известно о его двойственной натуре, могут определить в нем волка по тому, как ему неуютно в собственной шкуре, тому, как он смотрит, словно прислушиваясь к нескольким разговорам сразу, и по густой щетине на его лице.
— Она заметила твое отсутствие в очереди поздравляющих. — Рафа хватает коктейль с подноса и сует Вагнеру в руку. — Позаботься о том, чтобы повидаться с нею до того, как встретишь Лукаса. Сегодня он не склонен к великодушию.
Вагнер едва успел на экспресс: наслаждался каждым мгновением с Ириной. Она его кусала. Она сосала его плоть так сильно, что оставила синяки. Она щипала его и выкручивала, заставляла кричать. Оттягивала его кожу нежными любящими зубами. Секс был лишь малой частью всего, формальной, самоочевидной. Она пробудила в Вагнере ранее незнакомые ощущения и эмоции. Его чувства всю ночь звенели от напряжения. Он взял костюм из принтера на вокзале, переоделся в туалете поезда, осторожно натягивая рубашку и брюки поверх еще свежих ран и синяков. Каждый укол боли превращался в экстаз. Она выполнила инструкции Вагнера и оставила руки, шею и лицо нетронутыми.
— Я кое-что нашел, — говорит Вагнер.
— Рассказывай.
— Я опознал один из протеиновых процессоров. Ты бы этого не увидел, но для меня оно все равно что неоновая реклама с именем.
— Ты чуточку тараторишь, Маленький Волк.
— Прости. Прости. Я встретился с разработчицей — мы вместе учились в университете. В одном коллоквиуме. Она дала мне входящий адрес. Он дохлый, разумеется. Но я поручил стае с ним поработать.
— Помедленнее, помедленнее. Что ты сделал?
— Поручил стае с ним поработать.
Стая из Меридиана — агрономы, пылевики, робототехники, маникюрщики, бармены, спортсмены, музыканты, массажисты, юристы, хозяева клубов, инженеры — прокладчики путей, большие и малые семьи; разнообразие умений и знаний; и все же, когда они собираются и сосредотачиваются на одном задании, происходит что-то чудесное. Стая как будто делится сведениями, инстинктивно дополняя друг друга, образуя безупречную команду; единство цели: почти гештальт. Вагнер редко видел подобное, участвовал лишь один раз, но никогда не призывал к такому до этого момента. Стая собралась, разумы, таланты и воли расплылись и слились, и через пять часов в его распоряжении были идентификационные данные инженерной лавки, где соорудили муху-убийцу. В этом нет ничего сверхъестественного; Вагнер не верит в сверхъестественное; это рациональное чудо. Это новый способ быть человеком.
— Это инженерная лавка-однодневка под названием «Птички-невелички», — говорит Вагнер. — Расположена в Царице Южной. Зарегистрирована на Иоахима Лисбергера и Джейка Тэнлуна Суня.
— Джейка Тэнлуна Суня.
— Это ничего не значит. Компания произвела одну единицу товара, поставила ее и прекратила существование.
— Мы знаем, куда они ее отправили?
— Пытаюсь выяснить. Меня больше интересует заказчик.
— И есть идеи, кто бы это мог быть?
— Возможно, с Джейком Сунем я сам разберусь, — говорит Вагнер.
— Хорошая работа, Маленький Волк, — говорит Рафа. Еще один мучительный шлепок по спине. Каждый след от укуса — средоточие боли. Рафа направил Вагнера к краю толпы благожелателей, через которую проходит Адриана.
— Мамайн, с днем рождения.
Адриана Корта поджимает губы. Потом наклоняется к нему, позволяя себя поцеловать. Дважды.
— Мог бы побриться, — говорит она, и свита тихонько смеется, но перед тем, как погрузиться в праздничную круговерть, Адриана шепчет ему на ухо: — Если хочешь ненадолго задержаться, твои старые апартаменты в Боа-Виста готовы тебя принять.
Марина ненавидит свое платье. Оно за все цепляется и раздражает кожу, оно объемное и неудобное. В нем она чувствует себя голой, уязвимой; одно слишком резкое движение — и платье свалится с ее плеч до самых лодыжек. И туфли нелепы. Но так модно, и так положено, и хотя никто даже не зашушукался бы, заявись Марина в пижаме или мужском наряде, Карлиньос дал ей понять, что Адриана заметит.
Марина увязла в скучном водовороте разговора, где доминирует громкий социолог из Университета Невидимой стороны со своими теориями о постнациональных идентичностях второго и третьего поколения лунарцев.
«Столько времени прошло, и вы до сих пор не придумали для обитателей Луны имечко получше „лунарцев“», — думает Марина. Она прокручивает варианты в уме: лунные жители, лунариты, лунары — мунары — шмунары — коммунары. Никуда не годится. «Спасите меня», — молит она ориша вечеринок.
Выслеживает Карлиньоса, который прорывается сквозь натиск людей, праздничных фамильяров и коктейльных бокалов.
— Мама хочет поговорить с тобой.
— Со мной? Почему?
— Она попросила.
Он уже ведет Марину за руку через зал.
— Майн, это Марина Кальцаге.
Первое впечатление, сложившееся у Марины об Адриане Корта, подпортил нож у горла, но она замечает, что Адриана за минувшие месяцы постарела сильней, чем должна была, — нет, не постарела: иссохла, сжалась, сделалась прозрачной.
— Примите мои поздравления, сеньора Корта.
Марина теперь гордится своим португальским, но Адриана Корта переходит на глобо:
— Похоже, моя семья снова в долгу перед тобой.
— Как говорится, я просто делала свою работу, мэм.
— Если бы я дала тебе другую работу, ты выполнила бы ее с той же самоотдачей?
— Я бы старалась изо всех сил.
— У меня действительно есть другая работа. Мне нужно, чтобы ты стала кое для кого нянькой.
— Сеньора Корта, у меня никогда не складывались отношения с маленькими детьми. Я их пугаю…
— Этого ребенка ты не испугаешь. Но она может испугать тебя.
Адриана кивком указывает Марине на другой конец комнаты — на Ариэль Корту, искрящееся пламя в сердце скопища тускло одетых судебных чиновников и технократов из КРЛ. Она смеется, она запрокидывает голову, встряхивает волосами, рисует идеограммы из дыма своим вейпером.
— Я не понимаю, сеньора Корта.
— Мне нужно, чтобы кто-то присматривал за моей дочерью. Я за нее боюсь.
— Если вам нужен телохранитель, сеньора Корта, есть тренированные бойцы…
— Если бы мне был нужен телохранитель, он бы у нее уже появился. Десятки телохранителей. Мне нужен агент. Мне нужно, чтобы ты стала моими глазами, ушами, голосом. Я хочу, чтобы ты сделалась ее подругой и наперсницей. Она тебя возненавидит, станет с тобой сражаться, попытается от тебя избавиться, будет затыкать тебе рот, оскорблять тебя и делать мерзкие вещи. Но ты останешься рядом с нею. Сможешь?
Марина не знает, что ответить. Выполнить просьбу невозможно и невозможно отказаться. Она стоит перед Адрианой Кортой в своем платье, вызывающем зуд, и в голове у нее одна лишь мысль: «Но ведь Карлиньоса там не будет».
Карлиньос слегка подталкивает ее локтем. Адриана Корта ждет.
— Я смогу, сеньора Корта.
— Спасибо. — Адриана улыбается искренне и тепло целует Марину в щеку, но Марина вздрагивает, словно ощутив дыхание поджидающего ее вечного холода.
Он идет через весь зал вслед за женщиной в красном платье, как будто она ведет в танце. Она оглядывается, проверяя, смотрит ли он, следует ли за нею; ускоряет шаг, чтобы сохранить дистанцию. Рафа догоняет ее на балконе. Бестиарий из аэростатов собрался вокруг ресторана, они ждут, колышутся в небе, точно боги-прототипы, которые так и не смогли пройти собеседование, чтобы попасть в пантеон.
Без лишних слов Рафа притягивает ее к себе. Они целуются.
— Ты самая красивая в этом мире, — говорит Рафа. — В обоих мирах.
Лусика Асамоа улыбается.
— Кто присматривает за Луной? — спрашивает она.
— Мадринья Элис. Луна по тебе скучает. Она хочет, чтобы ее мамайн вернулась.
— Ш-ш-ш. — Лусика Асамоа касается губ Рафы пальцем с карминовым ногтем. — Так всегда. — Они снова целуются.
— Лусика, контракт.
— Наш брак истекает через шесть месяцев.
— Я хочу его продлить.
— Несмотря на то что я живу в Тве, и ты заботишься о моей дочери, и мы видим друг друга только во время приемов, которые устраивает твоя семья.
— Ну и пусть.
— Рафа, меня пригласили в Котоко.
Политика АКА восхищает и одновременно сбивает Рафу с толку. Золотой Трон — это совет из восьми членов семейства, представляющих абусуа. Они поочередно занимают должность омахене, которая каждый год передается от одного члена совета к другому, а сам Золотой Трон перемещается из обиталища в обиталище. Рафе Корте все это кажется избыточно сложным и демократичным. Непрерывность обеспечивает Сунсум[36] — фамильяр омахене, который содержит все записи и мудрость предшествующих омахене.
— Означает ли это, что ты не вернешься в Боа-Виста?
— Пройдет восемь лет, прежде чем у меня снова появится шанс воссесть на Золотой Трон. Луне будет четырнадцать. Многое может случиться. Я не могу отказаться от такого предложения.
Рафа отступает на расстояние вытянутой руки, не отпуская жену, и оглядывает ее, словно выискивая признаки божественности или безумия.