— И все же это моя работа, — бормочет Марина, когда охранники Корта помогают ей подняться и обрести пол под ногами, но к этому моменту моту уже проехал половину проспекта Кондаковой и превратился в яркий рекламный пузырь, преследуемый бестиарием из аэростатов.
— Привет.
— Привет.
Абена касается руки Лукасинью.
— Какие планы?
— А что?
— Ну, просто мы тут собрались пойти в клуб.
Она могла бы отправить сообщение через Цзиньцзи, но пришла сама, чтобы коснуться его.
— Кто?
— Я, мои абусуа-сестры, Надя и Ксения Воронцовы. Мы встречаемся с ребятами из коллоквиума Зе-Ка. Идешь?
Они глядят на него, одетые в вечерние наряды и яркие туфли, и больше всего на свете ему хочется пойти с ними, быть с Абеной и ждать своего шанса; искупить свою вину, впечатлить ее. Но два образа не покидают его разум: отец и два сопровождающих охранника. Флавия, скорчившаяся среди своих святых, борется за дыхание.
— Не могу. Мне очень надо немного побыть с моей мадриньей.
Вечеринки разлагаются, когда истекает период полураспада. Разговоры утрачивают движущую силу. Темы исчерпываются. Беседы становятся утомительными. Всех, кого должны были обойти, обошли. Случайные связи увенчались успехом или не сложились, и никто уже не слушает музыку. Персонал начинает наводить порядок. Через час начнется вечерняя служба.
Лукас не спешит уходить, зная, что он мешает и его едва терпят, но желая кого-то отблагодарить, кому-то пожать руки, выдать чаевые или премию. Он неизменно ценит хорошую работу и считает, что она должна вознаграждаться.
— Моя майн была в восхищении, — говорит он ресторатору. — Я очень счастлив.
Музыканты упаковывают инструменты. Похоже, они довольны своим выступлением. Лукас благодарит каждого по отдельности; Токинью щедро раздает чаевые. Шепот Жоржи: «На секундочку, если можно».
Одного взгляда Лукаса хватает, чтобы балкон опустел.
— Опять балкон, — замечает Жоржи. Лукас облокачивается на стеклянное ограждение, смотрит вниз, вдоль всей длины квадры Сан-Себастиан. Деньрожденные аэростаты опустили на землю, и ничтожные людишки пытаются укротить летающих богов с помощью веревок и захватов, чтобы сдуть их.
— Спасибо, Жоржи, — говорит Лукас, и его тон убивает всякую насмешку или легкомыслие в голосе Жоржи. Гортань словно ободрана или забита.
— Спасибо, сеньор Корта, — отвечает Жоржи.
— Сеньор… — начинает Лукас. — Ты сделал мою мамайн счастливой. Нет, я не это хотел сказать. Я бухвэджан «Корта Элиу», мне приходится отстаивать нашу стратегию на заседаниях правления. Я зарабатываю на жизнь болтовней — и не могу говорить. У меня была преамбула, Жоржи. С оправданиями и объяснениями. В ней было все про меня.
— Когда у меня немеют пальцы, когда я не могу вспомнить строчку, когда чувствую, что с музыкой во мне что-то не так, я вспоминаю, что нахожусь там, где я есть, потому что делаю то, чего не может сделать никто другой в комнате, — говорит Жоржи. — Я не такой, как все. Я исключительный. Мне позволено этим гордиться. Вы Лукас; у вас есть полное право сказать все, что хочется, о чем бы вы ни думали.
Лукас вздрагивает, словно эта идея — гвоздь, который ему вогнали между глаз. Его руки сжимают стеклянное ограждение.
— Да. Все просто. — Он смотрит на музыканта. — Жоржи, ты выйдешь за меня?
На этот раз Дункана Маккензи вызывают в оранжерею. «Челнок прибыл», — сообщает Эсперанса. Дункан проверяет, как лежат лацканы, ниспадают отвороты на брюках, выглядывают из рукавов манжеты. Через Эсперансу снова оглядывает себя. Со свистом выдыхает сквозь зубы и входит в челнок.
Его отец ждет среди древовидных папоротников. Воздух пахнет сыростью и гнильем. Дункан больше не может читать по отцовскому лицу эмоции. Он видит только возраст — морщины, глубоко высеченные Луной. Как же легко вытащить вон тот штепсель, дернуть вон за тот кабель, выдрать вон ту трубку — а потом поглядеть на то, как Роберт Маккензи стечет на пол и забулькает, умирая посреди своей драгоценной Лощины Папоротников. Компост к компосту. Надо же чем-то удобрять растения. Только вот медики его опять оживят. Они это уже делали трижды, зажигали пламя в его глазах, пока оно еще не погасло совсем, и с помощью этого пламени заново разжигали жизнь в разрушенном теле. «Вот чего я должен ждать».
Позади Роберта Маккензи стоит Джейд Сунь.
— Ее день рождения. Ты спел «С днем рождения тебя, дорогая Адриана»?
— Без нее. — Дункан бросает взгляд на Джейд Сунь.
— Что бы ты ни сказал Роберту, ты говоришь мне, — отвечает Джейд Сунь. — С фамильярами или без.
— То, что она мне рассказала… — говорит Роберт Маккензи. — Я-то думал, мы до этого выставили себя на посмешище. Господи Иисусе, мальчишка, ты отправился к ней на день рождения!
— Я с ней поговорил как Дракон с Драконом.
— Ты с ней поговорил как давалка с давалкой. Пообещал придержать наших людей? Наших?! Это что еще за сделка, совсем по фазе съехал? Ты свяжешь нам руки и позволишь этим ворюгам выставить нас с голым задом на поверхность. В мое время мы знали, как надо поступать с врагами.
— Сорок лет назад, папа. Сорок лет назад. Это новая Луна.
— Луна не меняется.
— Адриана Корта выходит на пенсию.
— Рафаэл — хвэджан. Гребаный клоун. Всем будет заправлять Лукас. Эта тварь свое дело знает. Он бы никогда не пошел на какое-то там джентльменское соглашение.
— Ариэль — член «Белого Зайца», — говорит Дункан.
Старик в гневе брызгает слюной. В лунной гравитации она летит длинными, элегантными ядовитыми арками.
— Знаю, мать твою. Знал уже много недель. Эдриан мне рассказал.
— Ты не рассказал мне.
— Ну и хорошо. Ты бы от этого просто убежал куда-нибудь, чтобы спрятаться. Она нечто куда более важное, чем «Белый Заяц», эта Ариэль Корта.
— Ариэль Корту приняли в члены Лунарского общества, — сообщает Джейд Сунь.
— Что?! — Дункан Маккензи в растерянности и досаде трясет головой. В этой битве с отцом у него нет преимуществ.
— Группировка влиятельных промышленных, научных и правовых талантов, — объясняет Джейд Сунь. — Они выступают за лунную независимость. Видья Рао ее наняло. Даррен Маккензи также член этого общества.
— Вы скрыли от меня такое?!
— Политические воззрения твоего отца отличаются от наших. Суни всегда были преданы идее независимости, с тех самых пор, как мы избавились от Народной Республики. Мы считаем, что Лунарское общество слило информацию о выделении участка Ариэль Корте.
— Мы?
— Три Августейших, — говорит Джейд Сунь.
— Они не настоящие. — Это одна из легенд Луны, родившаяся, едва «Тайян» начал оплетать своими ИИ-системами все части лунного общества и инфраструктуры: компьютеры столь мощные, алгоритмы столь изысканные, что могут предсказывать будущее.
— Уверяю тебя, настоящие. «Уитэкр Годдард» запустила квантовую стохастическую алгоритмическую систему, которую мы для них построили, больше года назад. Ты правда думаешь, что мы позволили бы «Уитэкр Годдард» работать на нашем оборудовании, не оставив для себя лазейку?
— Ну да, ну да, — встревает Роберт Маккензи. — Квантовое вуду. «Белый Заяц» и Лунарцы; что на самом деле имеет важность, так это готовность играть по-крупному. И чтоб дела шли так, как выгодно нам. Ты поставил нашу бизнес-модель под угрозу, мальчишка. Хуже того, ты навлек позор на семью. Ты уволен.
Слова тихие и визгливые, как посвистывания птиц в этом террариуме; Дункан их слышит — и тут же отстраняется от смысла сказанного.
— Это самая нелепая вещь, какую я когда-нибудь слышал.
— Я теперь генеральный директор.
— Ты не можешь так поступить. Правление…
— Не начинай опять. Правление…
— Да знаю я все про гребаное правление. Ты не можешь, потому что я подаю в отставку.
— Знаешь, ты всегда был обидчивым маленьким засранцем. Вот почему я тебя уволил пять минут назад. Твоя исключительная авторизация отозвана. Теперь только я владею кодами.
«Прибыл челнок», — говорит Эсперанса.
— Я вернулся, сын, — говорит Роберт Маккензи, и теперь Дункан видит эмоцию там, где раньше были только гнев и немощь. Тело по-прежнему издает щелчки и свист, вонь, как и раньше, тошнотворная, но пламя, которое суть жизнь Роберта Маккензи, горит ярко и жарко. Он напряженно выставляет подбородок, решительно сжимает губы. Дункан Маккензи повержен. От позора его тошнит. Унижение абсолютное, но еще не полное. Завершается оно, когда он разворачивается на каблуках, проходит сквозь влажные, шумные папоротники к шлюзу челнока.
— Мне вызвать Хэдли? — спрашивает Джейд Сунь.
Дункан Маккензи проглатывает горький, как желчь, гнев. Звук собственных шагов побежденного он никогда не забудет.
— Это ты все устроила! — орет он на Джейд Сунь из шлюза. — Ты и твоя гребаная семейка. Я тебя за это накажу. Мы Маккензи, а не ваши гребаные ручные обезьянки!
Восемь
Марина бежит. Местность в Меридиане отлично подходит для бега: под сенью деревьев, вверх по достаточно крутым эстакадам, чтобы напрягались бедра, по лестницам, когда надо тренироваться всерьез, через узкие мосты с колоссальными панорамами по обеим сторонам, по лужайкам с мягкой травой. Она никогда не бегала в лучших условиях, чем в квадре Водолея, и ей не хочется там бегать опять. В первый раз она вышла на пробежку с рисунками на теле, с лентами Огуна на руках и бедрах. Бегала часами, прислушиваясь, не раздастся ли песнопение Долгих бегунов, выискивая красивую извилистую волну тел. Попадавшиеся навстречу бегуны ей улыбались; некоторые шептались друг с другом или хихикали. Она ощутила себя неловкой провинциалкой. Здесь не было Долгого бега, никакого слияния в единое дыхание, мышцы и движения, в тело бегущего бога.
Она купила не такие откровенные шорты, более благопристойный топ. Спрятала разноцветные шнуры Сан-Жоржи в вакуумное хранилище.
Бег был просто бегом. Фитнесом. Зарядкой.
Я ненавижу Меридиан. Я его ненавидела в первый раз и, кажется, ненавижу еще сильней, чем в тот период, когда не могла себе позволить дышать и продавала собственную мочу.