— Очистить стекло.
Купол становится прозрачным. Вагнер стоит голым на поверхности Моря Изобилия; пыль под его ногами сливается с пыльным реголитом, испещренным вечными отпечатками ног и следами шин. С валунами, которые стояли здесь еще до зарождения жизни. С далеким краем Мессье А.
Но Вагнер пришел сюда не поэтому. Он широко раскидывает руки и смотрит вверх. Полная Земля озаряет его своим сиянием.
Он всегда узнавал, когда Земля становилась круглой. В семь, восемь, девять лет от роду, свернувшись клубочком в своей постели глубоко в недрах Боа-Виста, он смотрел в потолок и не мог уснуть, потому что земной свет лучился внутри его головы. В десять, одиннадцать, двенадцать во время полной Земли он делался гиперактивным, раздражительным и склонным к ослепительным фантазиям. Доктора прописали лекарства от СДВГ. Мадринья Флавия бросила их в депринтер. Ребенка коснулась Земля, только и всего. Ни одно лекарство не сможет погасить этот яркий свет в небесах. Тринадцать. Полная Земля вызвала его из постели, через спящий Боа-Виста в этот лифт, в этот обзорный купол. Он закрыл дверь, разделся. Тринадцать — возраст, когда все меняется, и его тело делалось сильнее, длиннее, полнее. Он становился незнакомцем в собственной шкуре. Он стоял голым в земном свете и чувствовал, как тот дергает его, рвет, делит на двух Вагнеров Корта. Он запрокинул голову и завыл. Шлюз открылся. Вагнер запустил с десяток систем безопасности. Эйтур Перейра нашел его, голого, скрутившегося на полу, трясущегося и скулящего.
За все это время Эйтур ни слова не сказал о том, что обнаружил в обзорном куполе.
Вагнер купается в лучах голубой планеты. Он чувствует, как свет прижигает раны, снимает боль от синяков, исцеляет.
Над Тихим океаном струятся фрактальные завитки белых облаков. Синева земных океанов неизменно рвет Вагнеру сердце на части. Нет ничего более синего. Он никогда не сможет туда попасть. Он посвятил себя далекому божеству, к которому нельзя прикоснуться. Волки — небесные изгнанники.
Ночь уже коснулась нижнего лимба Земли, и его на волосок поглотила тьма. На протяжении следующих дней она будет карабкаться по лику мира. Темная половина жизни Вагнера все ближе. Он покинет это место, стая рассеется, каждый «нэ» превратится в «нее» или в «него». Он обнаружит в себе новые силы для концентрации и сосредоточенности, анализа и дедукции; вернется к Анелизе, и она увидит зажившие отметины, усеивающие его шкуру, но не спросит, хотя вопросы останутся с ними навечно.
Вагнер закрывает глаза и упивается светом далекой Земли.
Карлиньос выслеживал рейдеров на протяжении вот уже тридцати шести часов по всему Морю Кризисов. Они нанесли первый удар в Свифте: три экстрактора уничтожены, пять обездвижены. Схема подрыва кумулятивных зарядов была очевидной. Пока Карлиньос вел байки-преследователи по следам шин, рейдеры ударили опять в Клеомеде F, в трехстах километрах к северу. Уничтожили мобильную базу дозаправки и техобслуживания. Два человека погибли. Карлиньос и его охотники, его касадорес — отборные пылевики и байкеры — прибыли и обнаружили тягач и обиталище со сквозными пятимиллиметровыми отверстиями в двух местах. Входные и выходные отверстия совпадали. Реактивные снаряды.
Два удара на расстоянии трехсот километров, на протяжении часа. На Луне нет призраков, но другие сущности могут одолевать подключенную и заново герметизированную базу: слухи, суеверия, чудовища. Маккензи телепортируются; они практикуют древнюю австралийскую магию; у них свой частный лунный корабль.
— Нет у них частного лунного корабля, — говорит Карлиньос, переключаясь со спутника на спутник. — Это транспортник ВТО «Сокол». — С орбиты узоры рассеяния в пыли видны четко. Карлиньос резервирует на время камеры «лунной петли» и во время второго прохода подъемника № 2 Сан-Жоржи замечает неправильность в тенях кратера Клеомед H. Увеличение превращает пятнышко в безошибочно узнаваемые очертания лунного корабля. — Маккензи воспользовались их услугами.
Охотники Карлиньоса оседлывают свои байки и выезжают. Сан-Жоржи предсказал, что наиболее вероятной мишенью является самба-линия Эккерт; флотилия из шести первичных экстракторов, движущаяся к юго-западной оконечности Моря Змеи. Касадорес выжимают из байков скорость до последней капли, пока над горизонтом не показываются ходовые огни платформ «Корта Элиу». Карлиньос исподволь направляет свою команду в тени медленно движущихся экстракторов. Орбитальные «глаза» Сан-Жоржи сообщают, что прямо за юго-восточным горизонтом только что приземлился лунный корабль. Карлиньос ухмыляется внутри своего шлема и отстегивает блокираторы на ножнах, которые носит на каждом бедре.
Три ровера. Восемнадцать налетчиков.
— Ждите, пока они выберутся из роверов, — приказывает он. — Нене, твой отряд разбирается с машинами.
— Тогда они окажутся в безвыходном положении, — возражает Гилмар. Он пылевик-ветеран, строил первые временные дороги вдоль гряды Мейсона. Бросить кого-то посреди лунной пустыни — это нарушение всех обычаев, это аморально. Дона Луна одинаково враждебна ко всем. Если ты спасаешь, могут спасти и тебя.
— У них имеется корабль, не так ли?
Метки ровера делятся на части. Налетчики начали действовать.
— Ждем, — говорит Карлиньос, подбираясь ближе к экстрактору № 3 и держась под его прикрытием. — Ждем. — Метки рассеиваются. Мишеней много. Места много. — Взять их!
Шесть байков заводятся; колеса взметают пыль. Карлиньос круто объезжает экскаватор и сталкивается с ближайшей меткой. Фигура в пов-скафе замирает от неожиданности. Карлиньос вытаскивает нож.
— Гамма хуш, — говорит Лусика Асамоа.
— Уш, — поправляет Рафа. — Гама-уш. Это по-французски.
— По-французски… — повторяет Лусика.
— Если точнее, — говорит Рафа, — gamahuche.
— Не уверена, что запомнила. Я лучше учусь посредством практического опыта. Хуш? — Она переворачивается поверх Рафы, подсовывает ноги ему под плечи и, тихонько охнув от усилия, зажимает его голову меж своих бедер.
— Уш, — говорит Рафа, и она кончает ему на язык.
Рафа всегда любил Тве. Он шумный, анархичный, и его устройство лишено смысла — хаотичный лабиринт обиталищ и аграриев, где тесные туннели внезапно утыкаются в крутые обрывы трубоферм, а жилые помещения с низкими потолками граничат с зарослями фруктовых кустов, озаренными лучами света, которые посылают вниз зеркала, следящие за солнцем. Бурлит вода, стены влажные от конденсата, в воздухе витает густой запах гнили, удобрений и брожения с ноткой дерьма. Здесь легко заблудиться; заблудиться здесь — благо. Десятилетний Рафа во время первого визита в Тве славно заблудился. Резкий поворот увел его от толпы высоких людей в места, где жили только листья и свет. Охранники Корта и Асамоа бегали по туннелям, звали его по имени, боты шныряли по потолкам и проходам, слишком узким для взрослых, но весьма заманчивым для детей. Рафу нашли компьютерные программы — он лежал на животе возле пруда в аграрии и пытался сосчитать, сколько тилапий плавали там кругами. До этого он ни разу не видел живых существ. Годы спустя Рафа понял, что визит был династическим, Адриана прощупывала возможности для заключения брачного союза между «Корта Элиу» и Золотым Троном. Для Рафы, как ни крути, все дело было в рыбе.
— Здесь, — сказала Лусика.
— Здесь?
Но она уже заперла дверь, воспользовавшись новыми протоколами Золотого Трона, и стряхнула с себя платье.
Предлогом была игра «Жуан-ди-Деус Мосас» против женской команды «Черные звезды». Робсон с юных лет болел за Жуан-ди-Деус, и пришло время вовлечь Луну в игру. И это ведь Тве: мы можем увидеться с тиа Лусикой, Роб; с твоей мамайн, анзинью. Разве это не здорово? Лусика встретила их на станции. Луна бежала к ней через всю платформу. Робсон показал ей хороший карточный фокус. Рафа подхватил ее и сжал в объятиях так крепко, что она ахнула и прослезилась. В перерыве между таймами на Арене АКА дети с охранниками отправились покупать мармеладки-досес, а Рафа сунул теплую руку меж бедер жены и сказал: «Я буду тебя трахать, пока ты не захочешь умереть».
«Валяй», — ответила она.
И вот на теплом влажном мхе Лусика Асамоа оседлывает лицо Рафы Корты, и он поедает ее изнутри. Гамауш. Он языком обводит головку ее клитора, длинными взмахами вынуждает его выдвинуться, чтобы поиграть. Ласкает. Мучает. Она трется вульвой о его лицо. Рафа давится и смеется. Он тыкается носом, он изучает, он проникает и ретируется. Он быстр, он медленен. Лусика танцует в такт с его языком, обнаруживает синкопы и диссонансы, содрогаясь от удовольствия. Это длится — как будто бы — часами. Она испытывает оргазм четыре раза. Он даже не просит ее об ответном минете. На этот раз он делает ей подарок.
— Мне так этого не хватало. — Лусика слезает с Рафы и лежит на спине, озаренная светом, проникающим сквозь листву. По мягким бороздкам на листьях стекают крупные капли теплого конденсата, повисают как жемчужины, набухают и медленно падают на ее тело. — Ты практиковался? — Лусика ловит капли на ладонь и бросает Рафе в лицо.
Он смеется. Он был хорош. В никахи не вносят положения о верности, но есть правила. Нельзя говорить о любовниках и любовницах. Нужно дарить друг другу лучшее. После такого пиршества он измотан. У него болят челюсти. Ему надо прополоскать рот и сплюнуть, но подобное было бы непростительно. Он нуждается в перерыве между блюдами. В антракте. Высоко над ними зеркала медленно поворачиваются за долгим солнцем, отбрасывая тени на лицо Рафы.
— У нас час до того, как мадринья Элис вернется с Луной и Робсоном, и даже тогда я легко могу ей позвонить и сказать, чтобы заняла их еще на час или два. Если у меня будет для этого причина. Что скажешь?
Рафа перекатывается на спину и, моргая, глядит на ослепительные зеркала. Лусика плавно оседлывает его.
— Итак, в чем еще ты практиковался?..
Карлиньос держит нож горизонтально на расстоянии вытянутой руки. Саботажник Маккензи вскидывает руки, защищаясь. Карлиньос Корта умеет ухаживать за лезвиями, и такое лезвие — ухоженное, любимое — в сочетании с такой движущей силой отсекает правую руку чуть ниже локтя. Шансов к выживанию — ноль.