Они прекращают смеяться, когда Лукасинью входит в магазин.
— Я Лукас Корта-младший, — объявляет он. Женщины знают, кто перед ними. Светские каналы вот уже неделю показывают только его лицо. Они испуганы. Он кладет федору на прилавок. Вытаскивает из левого уха металлический штырек и кладет рядом со шляпой. — Пожалуйста, покажите это Абене Маану Асамоа. Она знает, что это означает. Я прошу Золотой Трон предоставить мне защиту.
Мы Земля и Луна, размышляет Лукас Корта. Брайс Маккензи — беременная планета, а я — маленький поджарый спутник. Аналогия доставляет Лукасу удовольствие. Еще одно удовольствие: они в том же отеле, из которого удрал Лукасинью. Две слабые улыбки. Других удовольствий во время этой встречи не предвидится.
Брайс Маккензи топает к дивану — трость, нога, другая трость, нога, словно какой-нибудь антикварный горный комбайн на четырех конечностях. Лукас с трудом может на это смотреть. Как этот человек может выносить самого себя? Как его выносят многочисленные аморы и «приемные дети»?
— Выпьешь?
Брайс Маккензи пыхтя опускается на диван.
— Я так понимаю, это означает «нет». Не возражаешь, если я выпью? Персонал гостиницы на почасовой оплате, и, ну, ты меня знаешь. Я из любой ситуации люблю извлекать максимальную выгоду. А эти «Зардевшиеся мальчики» и в самом деле весьма хороши.
— Твой легкомысленный настрой неуместен, — говорит Брайс Маккензи. — Где пацан?
— Пока мы разговариваем, Лукасинью должен прибыть в Тве.
Гости, семьи и еще священник. Эта роль заключалась всего лишь в том, чтобы засвидетельствовать подписание никаха обеими сторонами, однако Джонатон Кайод принял ее на себя и наделил полным великолепием Орла Луны. Когда Ариэль предложила ему провести обряд, он изобразил изумление, даже застенчивость. «Нет, нет, я не могу, ох, ну ладно».
Джонатон Кайод нарядился в официальную агбаду, украшенную золотыми регалиями, которые он специально заказал по такому случаю. «Он что, в туфлях на платформе?» — шепотом спросил Рафа у Лукаса. Эта деталь, будучи замеченной, затмевала все прочее. Без туфель с высокой подошвой Орел был бы на голову ниже пары, которую собирался сочетать брачными узами. Рафа попал во власть собственной шутки. Он зажмурился, зажал рот рукой, но все равно трясся от подавленного смеха.
— Прекрати, — прошипел Лукас. — Мне надо подняться туда и передать ему Лукасинью.
Инфекция оказалась неодолимой. Лукас проглотил нервное хихиканье и тайком вытер слезы. Оркестр заиграл «Цветы, что распускаются дождливой ночью». Брайс Маккензи встал и занял свое место возле Оранжевого павильона. Все головы повернулись. Денни Маккензи шел по тропе, усеянной лепестками роз. Походка его была неуклюжей, стеснительной, неуверенной. Он понятия не имел, куда деть собственные руки. Брайс Маккензи просиял. Джонатон Кайод распахнул объятия, войдя в роль священнослужителя.
— Представление начинается, — прошептал Рафа брату.
А потом все фамильяры Корта прошептали одновременно: «Сообщение от Лукасинью».
Через тридцать секунд Гапшап распространил новость по всей Луне: «Лукасинью Корта: сбежавший жених».
— Ты на связи с сыном? — спрашивает Брайс Маккензи.
— Я не получал от него никаких вестей.
— Приятно слышать. У меня сложилось впечатление, что вы все это подстроили.
— Какая нелепость.
Брайс Маккензи трясет головой; движение напоминает нервный тик.
— Вопрос в том, как мы возместим ущерб?
— А есть ущерб?
И опять тик: раздувающиеся ноздри, громкий вздох.
— Ущерб имиджу моей семьи, репутации «Маккензи Металз»; наша компенсация за иск, который Гапшап нам предъявит.
— И счета за выпивку, наверное, будут большие, — говорит Лукас. Он встречался с Брайсом Маккензи дважды, оба раза на приемах, никогда по бизнесу, но Лукас вычислил его трюк, его маландрагем. Физическое устрашение — не с помощью мышц, но благодаря весу. Брайс Маккензи доминирует в комнате, и сила его подобна гравитации; споткнешься, упадешь — и сломаешься. «Знаю, в чем фокус, — думает Лукас. — Но ты Земля, а я Луна». От скрытой силы у него голова идет кругом. Все стало ясным, ясным как никогда.
— Какое легкомыслие, — говорит Брайс Маккензи. Он потеет, эта мокрая громадина.
— Ни твою семью, ни мою не запугать угрозами судебных исков. Что ты предлагаешь?
— Заново организовать свадьбу. Затраты поделим. Можешь дать мне гарантию, что твой сын точно явится?
— Не могу гарантировать, — отвечает Лукас. — Не могу говорить за сына.
— Ты его отец или как?
— Как уже было сказано, я не могу говорить за Лукасинью. Но я всем сердцем поддерживаю его решение, — говорит Лукас. — От своего имени заявляю: иди ты на хер, Брайс Маккензи.
Третий тик: Брайс жует верхнюю губу. Те, ранее, были от раздражения. Этот — от ярости.
— Отлично…
Рубаки Брайса входят из вестибюля, помогают ему встать с дивана, обрести равновесие на своих тростях и удивительно стройных ногах. Он тащится мимо Лукаса, стуча тростями по полу. Вот и третье удовольствие, понимает Лукас, злобное, но очень приятное: он причинил неудобство Брайсу Маккензи.
У двери Брайс поворачивается, вскинув палец, трость на петле свешивается с его запястья.
— Ах да. Чуть не забыл. — Брайс делает шаг вперед и отвешивает Лукасу пощечину. Силы в его ударе мало; Лукас пошатывается от потрясения, от дерзости, от последствий. — Назови своих секундантов и защитника, если хочешь, чтоб тебя кто-то представлял. Время и место определит суд. Маккензи взыщут за это плату кровью.
Фамильяры Котоко появляются вокруг Абены Маану Асамоа один за другим. У нее перехватывает дыхание. Она охвачена благоговейным страхом в большей степени, чем ожидала. Адинкра светятся на ее линзе, каждую секунду появляется новый символ. Ее окружают сияющие афоризмы. Абена из почтительности подготовила свою комнату. Члены правления могут быть людьми, которых встречаешь в туннелях, в трубофермах, на улицах и в зданиях, но Котоко — больше, чем составляющие его индивиды. Это непрерывность и перемена, родословная и разнообразие, абусуа и корпорация. Любой имеет право посоветоваться с Котоко; но подразумевается вопрос — зачем такое может понадобиться? Абена спрятала свои немногие личные вещи, сложила мебель, зажгла биолампы, черные, красные и белые, разложила треугольником на полу, а сама села в центре. Приняла душ.
Последним появляется Сунсум — фамильяр Омахене. Абена дрожит. Она призвала могущественные силы.
— Абена, — говорит Адофо Менса Асамоа. Фамильяры разговаривают голосами своих пользователей. — Как дела? Золотой Трон приветствует тебя.
— Яа Доку Нана, — говорит Абена.
— О, ты прибралась, как мило, — замечает Акосуа Дедеи из Невидимой стороны.
— Эти лампы — приятный штрих, — добавляет Кофи Анто из Тве.
— Итак, что ты хочешь у нас спросить? — интересуется Квамина Ману из Мампонга. За вопросом прячется другой вопрос.
— Я дала слово, — говорит Абена, и ее пальцы неосознанно теребят цепочку, на которой висит амулет «Геньями». — И теперь мне пришлось его сдержать, но я не уверена, что была вправе обещать хоть что-нибудь.
— Дело в Лукасинью Корте, — говорит фамильяр, который, как известно Абене, принадлежит Лусике Асамоа.
— Да. Я знаю, мы в долгу перед Корта из-за того, что случилось с Коджо во время лунной гонки, но что если Маккензи обратятся против нас, как обратились против Корта?
— Он просит убежища, — говорит Абла Канде из агрария Кирилл.
— Но могла ли я его предлагать?
— Что Луна подумает о нас, если мы не сдержим данного обещания? — говорит Адофо Менса. По кольцу фамильяров прокатывается стройный шепот: «Fawodhodie ene obre na enam». Независимость приходит вместе с ответственностью.
— Но Маккензи… я хочу сказать, мы ведь не самая большая семья, не самая богатая или самая могущественная…
— Давай-ка я расскажу тебе кое-что из истории, — говорит омахене Адофо. — Ты права. АКА не самый богатый и не самый старый из Пяти Драконов. Мы не экспортеры, благодаря нам не горят огни на Земле, как это происходит благодаря Корта, и не работает тамошняя промышленность, которую питают Маккензи. Мы не промышленники и не IT-гиганты. Когда мы прибыли на Луну, у нас не было политической поддержки, как у Суней, богатства, как у Маккензи, или доступа к пусковым установкам, как у Воронцовых. Мы не были азиатами и не пришли с Запада; мы были ганцами. Ганцами, которые отправились на Луну! Какая наглость! Она же для белых и для китайцев. Но у Эфуа Менсы была идея, она увидела возможность и трудом, силой и спорами пробилась все-таки сюда, на Луну. Знаешь, что она увидела?
— Можно разбогатеть, копая грязь лопатой, но тот, кто продает лопаты, точно разбогатеет, — отвечает Абена. Каждый ребенок узнает эту поговорку, как только подключается к сети, обзаводится линзой и фамильяром. Она всегда считала эту мудрость стариков почтенной, но скучной. Они лавочники и зеленщики; нет у них шика, как у Корта и Маккензи с их красивыми пылевиками или как у Воронцовых с их изысканными игрушками.
— Мы дорого заплатили за свою независимость, — говорит Адофо Менса. Ее фамильяр состоит из сиамских крокодилов и «Эсе не текрема» — адинкра, символизирующих единство и взаимную зависимость. — Мы ее не уступим. Мы не позволим Маккензи себя запугать.
— Или кому-то еще, — добавляет Квамина Ману.
— Ты получила свой ответ? — спрашивает омахене Адофо.
Абена опускает голову и поджимает пальцы — так на Луне принято. Фамильяры Котоко один за другим гаснут. Тот, что принадлежит Лусике Канде-Асамоа-Корта, продолжает светиться.
— Не получила, верно?
— Чего?
— Ответа.
— Получила, я просто не могу…
— …успокоиться?
— Мне кажется, я подвергаю семью опасности.
— Сколько людей живет на Луне?
— Что? Примерно полтора миллиона.
— Миллион семьсот тысяч. Кажется, что это много, но недостаточно много, чтобы мы могли не беспокоиться о генофонде.